Книга Все началось с измены, страница 142 – Рина Рофи

Неделя в больнице пролетела в странном, затянутом марлей времени. Боль притупилась до ноющего фона, сменившись изнуряющей слабостью. Маркус, кажется, забыл, что у него есть работа, империя, требующая управления. Он жил здесь, в этой палате, превратившейся в его временный штаб. К нему приходили люди с бумагами, он устраивал тихие совещания в коридоре, но большую часть времени просто сидел рядом, читал мне что-то вслух или молча держал за руку, будто боялся, что если отпустит, я снова исчезну.

И вот, наконец, когда врачи разрешили еще визиты, он впустил самое важное. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась взлохмаченная темноволосая голова. Глаза Демида, огромные и испуганные, нашли меня на койке. Он замер на пороге, и я увидела, как его нижняя губа задрожала.

— М-Маша… — вырвался у него сдавленный шепот. — Боже…

Он не стал ждать приглашения. Рванул с места и, подлетев к койке, осторожно, но с такой силой обнял меня, что у меня на мгновение перехватило дыхание. И тут же расплакался. Не по-детски всхлипывая, а тихо, горько, уткнувшись лицом мне в плечо, и его маленькое тело сотрясали глухие рыдания.

— Тихо, тихо, солнышко, — прошептала я, с трудом поднимая ещё слабую руку, чтобы погладить его по спине. Сердце разрывалось от этой тихой, детской боли. — Всё уже хорошо. Всё позади. Видишь, я здесь.

— Я… я его лично побью! — выдохнул он сквозь слёзы, поднимая на меня мокрое от слёз и ярости лицо. Его кулачки были сжаты. — Папа не дал мне с собой ничего, а я бы… я бы ему!

В его глазах горел тот же огонь беспомощной ярости, что я видела в глазах Маркуса. Этот маленький защитник готов был идти в бой.

— Не надо, Демид, — сказала я мягко, но твёрдо, беря его зажатые кулачки в свои ладони. — Не думай о нём. Совсем. Не давай ему места в твоей голове. Думай о хорошем. О том, как мы скоро будем купаться в том огромном бассейне. И собирать нашу клубнику. Первый урожай. Помнишь?

Он всхлипнул, кивая, но слёзы всё текли.

— Она… она уже красная, — пробормотал он. — Я каждый день смотрю. И жду.

— Вот и отлично, — улыбнулась я, чувствуя, как и у меня наворачиваются слёзы, но теперь уже от нежности. — Значит, мне нужно скорее поправляться, чтобы успеть на первую ягодку. А то ты сам всё съешь.

— Не съем! — тут же заявилон, вытирая лицо рукавом. — Я… я тебе самые красные оставлю. Обещаю.

Он снова прижался ко мне, уже не так порывисто, а с какой-то бесконечной, уставшей нежностью. Я обняла его, гладя по волосам, и мы сидели так молча. Маркус стоял у окна, отвернувшись, но по напряжённой линии его плеч было видно, как ему тяжело даётся эта сцена.

Этот маленький, тёплый комочек, прижавшийся ко мне, был лучшим лекарством. Он напоминал не о том, что было украдено и сломано, а о том, что осталось. О том, что нужно возвращаться к жизни. Ради этих объятий. Ради обещания самых красных ягод. Ради будущего, которое, несмотря на всё, было ярким, тёплым и полным надежды. Просто нужно было до него добраться.

Дверь снова открылась, и на этот раз вошёл всё тот же молодой врач, но с заметно более лёгким выражением лица. В руках у него была папка.

— Ну что ж, Мария, — начал он, подходя к койке. — Последние анализы пришли. Всё в пределах нормы. Сотрясение идёт на спад, гематомы рассасываются. Главное — серьёзных повреждений нет. — Он перевёл взгляд на Маркуса, который тут же подошёл ближе, заняв свою привычную позицию «на страже». — Так что… считаю, можно переводить на домашнее лечение.