Книга Оборванная связь, страница 104 – Рина Рофи

В его глазах, наконец, промелькнул настоящий ужас. Не перед смертью. Перед тем, что его последняя попытка манипуляции провалилась. Что его логика, его расчёты, его холодная философия власти — разбились о простую, неистовую правду нашей любви и нашей боли.

— Белиал, подожди… — начал он, но было уже поздно.

Я не ждал. Вся моя ярость, вся моя боль, вся моя любовь — всё это вложилось в один, сокрушительный удар.

Меч Расплат вспорол воздух с тихим, жутким свистом, и в этом звуке был весь гнев ангелов и ненависть демонов, слитые воедино.

Я не бил его, как воина. Я не наносил удар чести. Это было возмездие. Очищение.

Лезвие, холодное и неумолимое, вошло в него чуть ниже пояса и пошло вверх. Не быстро. Не изящно. С мерзким, влажным звуком рвущейся плоти, ломающихся рёбер, разрываемых органов. Я смотрел в его глаза, в эти холодные озёра, которые теперь вдруг наполнились не просто ужасом, а абсолютным, животным непониманием. Он не мог осознать, что его расчёты, его тысячелетние интриги, его власть — всё это ничего не значит перед лицом простой, сыновней ярости, выросшей из преданной любви.

Он не закричал. Из его горла вырвался лишь хриплый, клокочущий выдох. Его тело, всегда такое прямое и надменное, изогнулось, пытаясь увернуться от неотвратимого, но невидимые оковы воли Люцифера держали его на месте.

Лезвие шло вверх, к горлу, рассекая грудную клетку, и на его губах выступила пена, смешанная с тёмной, почти чёрной кровью.

— За… неё… — прошипел я, вкладывая в последний дюймподъёма всю силу своего существа. — За… нашего… сына…

Меч вышел у самого основания его шеи. Он стоял, рассечённый почти пополам, его глаза остекленели, но в них ещё теплилась искра осознания — осознания полного, окончательного провала.

Но это было ещё не всё. Плата не была выплачена до конца.

Я выдернул меч назад с тем же медленным, ужасающим усилием. Его тело, лишённое опоры, дёрнулось, но не упало — его всё ещё держала магия.

И тогда я, не отводя взгляда от его лица, перехватил меч двумя руками и с коротким, мощным рывком вонзил его прямо туда, где должно было биться сердце. Если, конечно, оно у него когда-либо было.

Клинок вошёл с глухим стуком, пронзив то, что осталось от грудины, и вышел где-то со спины. Я вогнал его по самую рукоять, чувствуя, как последние искры жизни в нём гаснут под холодной сталью правосудия.

Всё. Тишина.

Тяжёлое, предсмертное хрипение прекратилось. Его тело наконец обмякло, но не упало — его пронзал меч, торчащий из груди, как чёрный столб, воздвигнутый на алтаре расплаты.

Я отпустил рукоять, отступив на шаг. Моё дыхание было ровным. Внутри не было ни ликования, ни опустошения. Был холод. Чистый, безразличный холод выполненного долга. Яркая, режущая ярость испарилась, выполнив свою работу, оставив после себя лишь пустоту, но не ту, старую — новую. Очищенную.

Я поднял глаза и встретился взглядом с Волотом, стоявшим у стены. В его глазах не было одобрения или осуждения. Было понимание. И что-то вроде… траурной тяжести.

Потом мой взгляд скользнул по карателям, по стенам, по багровым бра. Всё было кончено.

Я повернулся и, не оглядываясь на то, что осталось от отца, направился к тому месту, где открылся мой портал. Мои крылья мягко сложились за спиной, хвост перестал биться в нервном ритме.