Книга О чем смеется Персефона, страница 45 – Йана Бориз

– Вы напрасно так, дражайшая баронесса. Я сочувствую, семейные ссоры – худшее из зол. Но вы мудрее, вы должны поступиться первой. – Яков Александрович правил не спеша, смотрел по сторонам, пропускал прохожих и даже слегка нагибал вперед голову, будто приветствовал всех этих торговок и половых. – Сегодня уже довольно накричались. Остыньте. Мы теперь знаем, где найти Тамилу Ипполитовну, поэтому наведаться можно когда угодно. Придумайте себе новое лицо. Дружелюбное. Притворитесь ей другом, позвольте, что ли… любить этого большевика.

– Как?.. Любить? Да я же… – Аполлинария Модестовна вскинулась разгневанной ястребицей. Ей не представлялось, чтобы Тамила могла по-настоящему кого-то любить. Мала еще. Это просто прихоть, каприз, желание пойти наперекор матери. И эта вредная Мирра научила искать запрещенных лакомств, а малолетним лишь бы не отставать от подружек.

– Любить, – повторил Яков Александрович, но увидел, что его слова уже утонули. Они расстались у парадного, он не стал заходить в дом, скомканно пообещал наведаться в другой раз, но визит почему-то раз за разом откладывался.

Аполлинария Модестовна кормила пилу своей кровью и повторяла слово «любить». Она сама точно умела любить, Евдокия Ксаверьевна и Анна Валерьяновна умели любить, мужчины умели и даже имели обязательства любить своих жен, но дети – нет, детям не было на то права. Где любовь, там и тоска, смятение, разочарования, горечь и обманутые надежды. Зачем им это? Мудрая, пожившая маменька укажет, где найти семейное счастье. Она ведь сама прошла через все, хорошо помнила и соль прокушенной губы, и прелость промокшей слезами подушки. Если надо, может рассказать доченьке, а пробовать вовсе нет нужды. Снова разболелись ноги и спина, пила танцевала медленный вальс, не давая забыться. Назавтра баронесса не смогла встать, а потом уже и не захотела.

Отрезвление пришло после пасмурных выходных. Пила разделала чувства, как свиную тушу, разложила вырезку и требуху по полочкам. Тасенька вполне довольна, она влюблена – по-девичьи, впервые, несерьезно и не на всю жизнь! Избранник сумел увлечь модным кликушеством, сейчас такие, как он, на первых ролях. Тяготение к простоте, к народу, к общественной пользе просто плакаты, они истлеют вместе с тряпьем, на котором начертаны. Надо переждать. Побеждает тот, кто мудрее и хитрее. Правильно Яков Александрович хотел заманить ее домой, а потом уж дрессировать. Сама же Аполлинария – дура, что не сдержалась. У лести с уговорами улов щедрее, чем у правды.

Баронесса отодвинула в сторону спесь и придумала новый план: она примирится со всем, чего просила Тася. Пусть ходит на собрания, таскает в сумке прокламации, даже раздает их. Пусть. Даже пусть водится со Степаном своим распутным. Но чур от maman не отдаляться. Мать ведь ее любит, как никогда не сумеет никто другой. Они будут пить чай, обсуждать Чумкова и прочих воздыхателей. Тогда и станет ясно, почем фунт любви.

Итак, осталось дождаться Якова Александровича, и можно запрягать. Ехать на переговоры без поддержки боязно: новый прожект не выкован из стали, а связан из шелковых нитей, не служит опорой, а стелется по паркету, сам ищет, на какой бы крючок повеситься.

Октябрь уже основательно перекинул ногу через срединную перекладину, а Осинская все тянула с визитом. Много сил отнимали пила, доктор с вонючими притирками и диспуты с окончательно распоясавшейся жадиной Олимпиадой. Умный, рассудительный и благорасположенный Яков Александрович все тянул; видно, придется самой. Однажды баронесса уже вышла на улицу и даже помахала свернувшему с Якиманки извозчику, но тут с речной стороны послышались три хлопка через равные, строго отмеренные промежутки. Ванька дал деру, проходивший мимо аптекарь из соседнего дома зачастил к своему крылечку. Аполлинария Модестовна тоже насторожилась, прижалась спиной к фасаду. Из-за дальней крыши высунулся осторожный солнечный луч, несмело потряс лимонной прядкой и спрятался за шишку мансарды. Через минуту соседний двор наполнился стрельбой, как барабан дробью, пила в голове затихла, видно поджидая чего-то интересного. Мадам Осинская не стала тянуть до очередной неприятности: споро вернулась к себе, переоделась и залезла под одеяло. Так она может и не доехать до Тасеньки, чтобы сказать ей важные, правильные слова. Нужно поостеречься. В чем-то дочь была права, когда говорила, что с треклятым Степаном и мужем этой рыжухи нынче безопаснее, чем в баронских апартаментах.