Книга О чем смеется Персефона, страница 160 – Йана Бориз

– И что, ты не выйдешь больше замуж? Так и будешь тут сидеть? – Барон прислонился ломливой спиной к жердочке шанырака[40], выпростал из-под одеяла подсохшие шелудивые ноги.

– Не пойду. Буду туту.

– До самой старости?

– Не каждый доживает в степи до старости. – Что ж, с этим трудно поспорить.

Кебирбану любила сказки и знала их великое множество. Больше всего ей нравилось пугать Ипполита Романовича злым великаном Дэу, который умел по ночам незримо пробираться в жилища, воровал спящих, но, к удивлению, никого не слопал и даже не порвал на кусочки. Его боялись просто так, из-за отвратительной внешности. Красивые легенды о разлученных возлюбленных барон знал и до того, но доморощенные сюжеты разнились с литературными. Выходило, что Енлик и Кебек[41]не совсем люди, а немножко волшебные существа и они не окончательно погибли под копытами коней, а где-то живут до сих пор, любят друг друга. Сомнительную роль обретали пери[42]– то ли злые волшебницы, то ли добрые. Иногда могли обмануть, зачаровать и погубить, а порой выручали. Ясно одно: они несказанно прекрасны собой, бесконечно обольстительны и обитают на облаках. Так выходило, что красота не всегда к добру. В пухлых устах Кебирбану постненькие фабулы складывались в эпические драмы, ее неправильная, порой смешная речь добавляла им приправ, батыры расправляли плечи, а их возлюбленные удивительным образом приобретали черты рассказчицы.

– Тебе не надоело со мной? Не скучно? – вежливо интересовался он.

– Зинат велела. И отец. И я учить русский.

На исходе красных дней Зинат уже не казалась красавицей: слишком смуглая, плосколицая и костлявая. Рядом с младшей она выглядела настоящей Жезтырнак[43]– еще чуток постареет, и можно пугать аульных детишек. Кебирбану же светилась неразбуженным тюльпаном, манила нераскрытой загадкой, мерцала недосягаемой звездочкой. Простая одежда подчеркивала ее грацию. Живи она в не столь уединенном месте, не знала бы, как отбиться от знатных женихов. Жаль, что в ее судьбе не погостила большая любовь, не зажгла глаза, не сложила губы в сладкий и порочный полумесяц.

Богдан с Ермолаем хотели уехать до похолодания, но аксакал не отпускал. Он свято верил в дар своей дочери-целительницы и увещевал не доверяться белым докторам. На самом деле стариком руководила алчность, Ипполит Романович об этом догадывался, но все равно не спешил. Он твердо решил продолжить экспедицию, отправиться не в госпиталь, а сразу в Турфан, в набитые древними изваяниями пещеры. В сентябре проехали обратной дорогой археолог Каменский и его помощник Петренко. Они заболели и не смогли продолжать разведку. Красные дни подходили к концу, уступая место розовым.

Осинский вместе с казаками выехал из рощицы под холмом в конце октября. Он щедро отблагодарил аксакала и его Зинат за гостеприимство, поклонился Кебирбану. Даст Бог, еще когда-нибудь увидит этих добрых людей. Справные, отъевшиеся на безделье кони без приключений доставили до Урумчи и дальше. Сергей Федорович обрадовался новоприбывшим, но, казалось, больше Ермолаю и Богдану, чем Осинскому. Пещеры в самом деле полнились богатствами: на стенах не редкие рисуночки, а эпохальные картины, под ногами обломки каменных голов, рук, птиц и зверей. Каждый раз, находя что-то любопытное, Ипполит Романович оборачивался в поисках Афанасия, и пустота за плечом отравляла радость добычи. Снова полились умные и интересные беседы за вечерними застольями, но в них обнаруживалось мало азарта и мало значимости. Ему расхотелось писать книгу, да и вообще это Шапиро намеревался издать труд и прославиться, как русский Жак Паганель или второй Семенов-Тян-Шанский.