Книга Ожившие кошмары, страница 122 – Екатерина Андреева, Александр Матюхин, Олег Савощик, и др.

Тут и Санину историю вспомнил: что убежал парень, а свет возьми и погасни. Выходит, первый дрался, второй ноги сделал, а результат в итоге один: оба погибли и дитя тоже. А как? Ведь свет ее не пускает этого злобного духа, не подвластна ему Нюрка. Так — свет… Он же угасать начал, когда я желанием бежать был охвачен. Это что ж: погиб, сбег — так и так одну оставил. А ведь когда, как она говорит, «увидел» её, ниточку протянул, не то, что себя — меня вытащить смогла. Так, внимание значит… быть с ней… не оставлять… Это, выходит, как с любым ребенком: все вроде знают, что так надо, на поверхности же всё, и говорят постоянно об этом, в книжках умных пишут, а на деле в основном в разное смотрят, не направляют всего себя взглядом на это удивительною создание, даже рядом находясь, одного бросают.

Я, замерев в состоянии осознания чего-то сокровенного, взглянул на Нюрку, увидел всё ту же доверчивость в ответном взоре, внимательно всмотрелся в её облик: чуть вздернутый носик, россыпь веснушек, пробуждающая невольный отклик внутри детская улыбка — немного забавная из-за сменяющихся молочных зубов, — большие ясные глаза, полные живого интереса всем окружающим. И это свечение — такое удивительное. Я понял, что только сейчас словно позволил себе прямо его заметить и признать, поверить, что это правда, это есть, это чудо и оно настоящее.

Улыбка Нюрки стала еще задорней, она даже радостно захохотала, захлопав в ладоши. Ореол сияния рывком раздался вширь, захватив в своё пространство меня и отбросив в сторону опять направившееся ко мне жуткое существо. Теперь уж оно в голос завыло так, что метель вскинуласьи от мороза затрещало все вокруг. Даже та основа, в которую материально воплотился злой дух, не выдержала и начала ломаться и отваливаться.

В круг света мороз не проникал, а точнее, холоднее, чем было, не стало. Мы с Нюркой стояли рядом и наблюдали, как мечется в невозможности нас достать страшное существо, как осыпаются с него куски перемороженного ветхого тряпья и льда, всё больше открывая призрачную, напоминающую туман основу, в облике которой начинают угадываться черты очень древней женщины. Всклоченные космы волос, костистое страшное лицо. Тем не менее оно показалось мне чем-то знакомым. «Никитична?!» — вспыхнуло узнавание. Но тут же и понимание подоспело: нет, просто есть некое отдаленное сходство в облике, может родственное, а может по роду деятельности, так сказать. Только вот черты его были гротескно искажены злобой и, возможно, недоверчивым страхом, словно скомкавшим их в гримасе отторжения всего вокруг и заморозившим в таком состоянии на века. В конце концов эта сущность, ещё раз пронзительно взвыв, потянулось струями тумана внутрь избушки и вроде как сползло в подпол.

Тут мысль одна меня дернула. Так уж не хотелось мне ей следовать, в избушку эту жуткую заходить, но все же Нюрку за руку взял, чтобы долго не объяснять, и пошел.

— Осторожно, не провались, — сказал девочке, и указав на лавку, — посиди пока. Что сущность эта к нам сунется, решил не бояться: свечение Нюркино всё внутри заполнило, вроде как заперев собой темный провал. Но крышку на всякий случай я тоже на место задвинул.

Остановился рядом с печкой, скептически осмотрел — может и впрямь, спалить здесь всё и не мучиться? Вздохнул, взял стоящую возле неё в углу кочергу, и стал отбивать подтеки льда. Как-то более-менее управившись, открыл дверцу, заложил валяющиеся тут же остатки дров, щепки мелкие в середину сунул. К ним добавил хорошенько пропитанную спиртом тряпку, в которую, собственно, и была завернута бутылка и спички. Запалил. Пламя вспыхнуло, дым сперва заклубился внутрь избушки, но, видать, дымоход остался целым, и тяга пошла. В печи все сильнее затрещало и защелкало.