Книга Сумерки не наступят никогда, страница 71 – Елена Блосфильд

Поздоровавшись с дежурным, я прошла к себе в кабинет. Но, сев за стол и собираясь включить компьютер, вспомнила, что в коридоре заметила свет, проникающий сквозь стеклянную дверь приемной Руслана Моисеевича. Неужели он еще на работе? Эта мысль, как ни странно, не давала мне сосредоточиться на работе. И я решила поговорить с руководителем.

Я медленно, даже сняв обувь, то есть босиком, стараясь ступать по коридору бесшумно, прокралась к двери приемной. «Зачем такая осторожность на собственной работе?» – спросит читатель. Да потому, что в последнее время меня преследовала мысль, что все вокруг следят за мной, и я решила следить за всеми вокруг, насколько, конечно, позволяли законы и мои обязанности. Тем более мне совсем не хотелось, чтобы меня уволили отсюда в самом начале моей карьеры!

Мне показалось странным, что Руслан Моисеевич находится на работе в столь поздний час, что случалось с ним редко: насколько я знаю, он не имел такой привычки.

Я прислушалась. Из приемной доносился шепот. Женский голос!

– Я хочу тебя называть ласково, по имени. Можно? Ты не хочешь? А как же тебя называть? Мой котик? Мой зайчик? Нет? Не нравится? Как же? Мой милый? И это не нравится? Может, тогда никак не называть? Никаких ласковых слов? Ты не любишь романтику, нежности, ласки? – удивлялся женский голос.

Далее последовал сладострастный стон.

Я нетерпеливо посмотрела в щель двери. На столе секретаря сидела сама секретарша, а перед ней стоял, схватив ее за бедра, мужчина. Нет, это не Руслан Моисеевич. Кто же? Со спины мне было непонятно, так как человек наклонил свою голову к груди секретарши и спрятал лицо в разрезе ее платья. Теперь понятно, почему ему было все равно, как она его называет. И конечно, лучше бы она тоже молчала – так никто бы их не услышал и не обнаружил. Как же они забыли прикрыть дверь приемной?

Он задрал ей юбку, затем легко перенес ее в кресло за столом. Теперь я смогла увидеть его лицо. Это был Иванов!

В пылу страсти они не заметили моего присутствия. Она схватила его за волосы и со стоном опустила его голову ниже. Иванов скрылся за столом, опустившись перед креслом на колени… Секретарша, закрыв глаза, издавала нечленораздельные звуки…

Я, конечно, порадовалась за них, но не знала, что делать: удалиться и не мешать идиллии или же войти и разоблачить незаконные действия: уставом полиции и положением о тринадцатом отделе запрещалось иметь близкие отношения между сотрудниками. И тем более на рабочем месте.

Иванов оторвался от секретарши, подошел к телевизору и включил его: телевизор обычно включался, когда у дверей Руслана Моисеевича выстраивалась очередь: музыка, новости, спорт или телесериалы развлекали посетителей. Переключая каналы, Иванов остановился на телешоу «Исполни мечту», чуть добавил звук и вернулся к секретарше, взял ее на руки и перенес в кабинет Руслана Моисеевича. Как он открыл дверь – для меня до сих пор загадка. Может, он открывает все двери так – просто силой мысли?

Дверь за ними закрылась – как будто их и не было. Голоса в телешоу заглушили мои шаги и стук моего сердца, когда я вошла в приемную и приблизилась к закрытой двери. Я прислушалась. Ничего не было слышно.

На экране мелькали туповатые лица участников шоу «Исполни мечту». Это был новый проект о людях с ментальными нарушениями, которые мечтали о чем-либо. И, несмотря на их неполноценность, приглашенные педагоги помогали исполнить их мечту – с разным успехом. У кого лучше получалось – тот оставался в проекте, у кого не получалось, кто плохо старался, – тот выбывал. Кто-то мечтал быть певцом, и у него, действительно, был хороший голос, несмотря на заболевание. Кто-то мечтал научиться рисовать – и педагоги по живописи учили его. Все участники жили вместе, под наблюдением психиатров. У них были кризисы, кого-то увозили, потом возвращали. Не знаю, неужели это было кому-то интересно? Неужели кого-то привлекала судьба участников? Неужели телезрители следили за их попытками исполнить свою мечту? Я, посмотрев пару серий в разное время, не прониклась благими намерениями руководителей проекта. Может, мне было чуждо чувство сострадания? В связи с моей профессией? Не знаю.