Книга Гитлер: мировоззрение революционера, страница 292 – Райнер Цительманн

Когда Гитлер вспоминал период борьбы, он прежде всего подчеркивал ценность людей, вступивших в партию тогда. Так, в выступлении 24 февраля 1941 г. он сказал: «Время жестоких боев того времени неизбежно повлекло за собой отбор командного руководства. <…> Эти тяжкие времена способствовали подбору первоклассных бойцов, из-за которых, конечно, часто возникали поводы для беспокойства — это совершенно ясно. Бойцы, которые на что-то годятся, бывают грубоватыми и часто колкими, и даже в нормальные времена подчас приходится заботиться о том, чтобы эти колючки располагались рядом друг с другом, а не друг против друга. Но в тот момент, когда возникают опасности, они становятся гвардией решительных людей. Этот отбор, а его в отношении солдат влечет за собой война, отбор, который позволяет появляться истинным лидерам, этот отбор также и в политической жизни возникает только благодаря борьбе. Это было результатом этого медленного развития, этой вечной борьбы на слом сопротивления, так что в итоге мы постепенно получили такое руководство, с которым сегодня можно отважиться на все»[1633]. 3–4 января 1942 г. Гитлер вспоминал: «Наши старые национал-социалисты, они были действительно чем-то замечательным, ведь в то время тот, кто был в партии, мог только все потерять, а приобрести не мог ничего»[1634]. 16/17 января 1942 г. он заявил: «Я всегда сужу о людях по тому, как они вели себя во времена борьбы»[1635].

Теперь становится понятна причина, почему Гитлер был так тесно связан со своими старымипартийными лидерами. Вместе с тем он, конечно, также знал, что многие из его старых товарищей по партии были «мужественными» и «неустрашимыми», но не обладали необходимыми специальными знаниями, чтобы заниматься администрированием и руководством государством и экономикой. По этой причине он в крупных областях опирался на старый аппарат государственных чиновников, который хотя и был «приобщен к господствующей идеологии», но в результате этого, конечно, еще не стал национал-социалистским. Как подчеркивает Моммзен, режим хотя и произвел смену на руководящих постах в бюрократическом аппарате, армии и в «приобщенных к идеологии» общественных ассоциациях, тем не менее избегал систематического вмешательства в положение традиционных элит. Лишь 20 июля 1944 г. в этом произошел решительный перелом[1636]. Покушение, совершенное 20 июля 1944 г., спонтанно реактивировало на стороне национал-социалистской руководящей группы, но также и сторонников НСДАП среди масс латентно продолжавшую действовать социальную неприязнь против тех, кто входил в старые высшие круги[1637].

Сам Гитлер все чаще осознавал, что потерпел провал из-за отсутствия концепции привлечения элиты на этапе системы. Для того чтобы вообще добиться власти и обеспечить управление государством, он был вынужден вступить в союз с теми силами, которые он в принципе глубоко презирал. В записях, которые под диктовку делал Борман, Гитлер 14 февраля 1945 г. заявил, что война «наступила… слишком рано, если принимать во внимание нашу моральную подготовку к бою. У меня не оставалось времени на то, чтобы воспитать людей для моей политики. Мне нужно было бы двадцать лет, чтобы дать созреть новой национал-социалистской элите, отобранным молодым людям, которые с самого раннего возраста врастали в наше учение. <…> За неимением той элиты, которую мы себе мысленно представляли, нам пришлось довольствоваться имеющимся человеческим материалом. Вот и результат выглядит соответственно! Поскольку интеллектуальная концепция не согласовывалась с возможным практическим воплощением, из военной политики революционного государства, такого как Третий рейх, неизбежно получалась политика реакционных мещан! Наши генералы и дипломаты, за немногими исключениями, — люди вчерашнего дня, ведущие войну и проводящие политику отживших времен». В качествепримера Гитлер привел политику в отношении Франции, которая была «полной несуразицей»: «Наша задача должна была бы заключаться в том, чтобы освободить французских рабочих, помочь им победить в революции. Надо было беспощадно сметать закостенелую буржуазию, этих бессердечных и не чтящих понятия родины людей. Но каких друзей нашли наши великие дипломаты с берлинской Вильгельмштрассе во Франции? Мелких расчетчиков, которые уразумели, что нас надо ценить, рассчитывая на то, что мы оккупируем страну для того, чтобы защищать их денежные сейфы, и которые были полны решимости предать нас при первом удобном случае, как только это окажется возможным сделать безнаказанно! Не менее наивной была наша позиция во французских колониях. И здесь наши великие гении с Вильгельмштрассе были в своей стихии! Поистине классические дипломаты, военные старой закалки и мелкие помещики-юнкеры из Заэльбья — вот кто были нашими помощниками для революции в европейском масштабе! Они буквально вгрызлись в те представления о ведении военных действий, которые бытовали в прошлом веке. Между тем нам ни под каким видом нельзя было присоединяться к игре Франции против тех народов, которые несли французское ярмо. Наоборот, мы должны были помочь им освободиться от этой кабалы, а в случае необходимости даже подстрекать их к этому. Ничто не мешало нам в 1940 году предпринять такие действия на Ближнем Востоке, а также и в Северной Африке. Тем временем наши дипломаты сконцентрировались на укреплении власти Франции в Сирии, Тунисе, Алжире и Марокко. Наши политики-кавалеры предпочитали поддерживать светское общение с элегантными французами, вместо того чтобы откликаться дружбой с повстанцами; они предпочитали завтракать с колониальными офицерами, размахивающими дубинами и мечтающими только о том, чтобы обмануть и предать, и не шли к арабам — которые остались бы нам верными союзниками»[1638].