Книга Гитлер: мировоззрение революционера, страница 22 – Райнер Цительманн

Самое информативное резюме споров об «амбивалентностимодернизма в национал-социализме» представил в 2003 г. Риккардо Бавай. Он подробно излагает тезисы, отстаиваемые Михаэлем Принцем и мной, а также критические положения таких историков, как Фрай, Байор или Моммзен[142]. К какому выводу пришел сам Бавай? С учетом принципиальной контингенции истории и под углом зрения неразрешимой амбивалентности модернизма можно «с полным основанием выдвигать аргументы в пользу критического, освобожденного от своих нормативных импликаций понятия модернизации, как и модернизма».

Модернизация и бесчеловечность вовсе не должны исключать друг друга, а бесчеловечная модернизация никоим образом не есть contradicto ш adjecto[143]. Третий рейх, делает вывод Бавай, не был отклонением от секулярного процесса развития и «по своей сути был устремлен вперед и в будущее». Не в последнюю очередь именно поэтому национал-социализм представлялся таким привлекательным многим современникам, полагает Бавай. «В меньшей степени его можно понять как проект антимодерна, а в большей — как проект другого модерна»[144]. Это толкование соответствует моим собственным тезисам, которые я подробно развивал во многих работах[145].

В отношении общественно-политической сферы Бавай констатирует следующее: «Национал-социализм содействовал эрозии традиционных связей, ослаблению и детрадиционализации социальной структуры германского общества, при том, что модернизация проходила по-разному из-за большой устойчивости сельской и религиозной среды»[146]. Бавай подчеркивает революционные претензии национал-социализма, а также осуществление политической революции в 1933–1934 гг., оппонируя, однако, тезису о том, что речь шла и о социальной революции.

Вопрос о модернизме национал-социализма очень занимает исследователей и сегодня. Марк Роузман отмечал в 2011 г.: «Более чем другие недавние исторические явления и проблемы, Третий рейх вызвал пристальное внимание к его отношению к современному миру»[147]. Он видит проблему споров в неясности по поводу того, что означает модернизм. С одной стороны, были отброшены нормативные импликации старых теорий модернизации (в которых модернизация была неразрывно связана с демократизацией и плюрализмом), с другой — появился, как выражается Роузман, новый «контрнарратив „фатального потенциала“ современности, и отчасти то, что нацистыбыли продуктом своей конкретной эпохи, а не общего модерна».

Роузман, соглашаясь с моей точкой зрения, что тезис о якобы обращенных в прошлое аграрных утопиях Гитлера и национал-социалистов не может больше сохраняться, задает, однако, вопрос: «Если ни нацисты, ни многие их сторонники не смотрели назад (разве что в том смысле, что, как националисты, взывают к мифам и символам прошлого), то что значит говорить, что они были современными?»[148]Для него спор о национал-социализме и модернизации является прежде всего доказательством существования предела теории модернизации: «Нацизм, безусловно, показал, на что способно современное общество. Возникшее в результате разочарование в атрибутах передовых индустриальных обществ было глубоким и продолжительным, оно заставило нас переосмыслить такие понятия, как прогресс, цивилизация и модернизация. Однако попытки связать национал-социализм с повсеместными или общими элементами современности показали не только особенности этой странной и ужасной диктатуры, но и фатальную ограниченность современности как концепции, с помощью которой можно объяснить изменения в современном мире»[149].