Книга Его версия дома, страница 151 – Хантер Грейвс

Цепь зверя внутри натянута до звона, но не порвана.

Из комнаты донеслись звуки — не плач, а невнятное бормотание, шорох ткани о ткань. Потом — тишина. Глубокая, тяжёлая. Она, кажется, наконец провалилась в сон. Без сновидений, надеюсь. Без кошмаров, где фигурирую я.

И тут я услышал это. Еле слышимый стон за дверью.

Не бормотание. Не вздох. Именно стон. Низкий, сдавленный, вырвавшийся, казалось, помимо воли. За ним последовал шорох — будто тело перевернулось на кровати, заскрипелипружины.

Всё во мне натянулось, как струна. Это провокация. Осознанная или нет — неважно. Её пьяный, химически отравленный мозг мог выдать что угодно. Сон. Кошмар. Или… или её демоны, те самые, о которых она кричала в машине, вылезли наружу. Или это был призыв. Испытание.

Не ходи. Не поддавайся.

Я замер, прислушиваясь. Снова шорох простыней, чуть более громкий. Не просто движение во сне — будто она ворочается, пытаясь сбросить с себя что-то невидимое. Потом приглушённый, захлёбывающийся звук — полустон, полувсхлип. В нём слышалась не эротика, а чистая, нефильтрованная мука.

Мои ноги сами понесли меня к двери, прежде чем разум успел наложить вето. Я остановился в дверном проёме.

Она лежала на боку, отвернувшись ко стене, но одеяло было сброшено на пол. Вся она была скрючена, как эмбрион, одна рука зажата между колен, другая — вцепилась в собственную рыжую гриву. Её плечи мелко, часто вздрагивали. Стоны были не для привлечения внимания. Они вырывались наружу с каждым судорожным вздохом, глухие и горловые. Ей снился кошмар. Жуткий, всепоглощающий.

Это была агония.

Она что-то пробормотала сквозь стиснутые зубы. Неразборчиво. Но я уловил обрывок: «…не трогай…»

Внутри что-то ёкнуло. Знакомо. Слишком знакомо.

Я осторожно, почти бесшумно, перешагнул порог. Её лицо, прижатое к подушке, было искажено гримасой страдания. На виске и на шее выступила испарина. Дыхание — поверхностное, рваное.

«Джессика, — сказал я твёрдо, но не громко, используя тот самый голос, которым выводят людей из панических атак. — Это сон. Ты в безопасности. Дыши.»

Она дёрнулась всем телом, как от удара током, но глаза не открылись. Её тело била дрожь, сотрясающая, судорожная. Стоны перетекали в истеричный всхлип, превращаясь в сдавленные, вырывающиеся сквозь спазм слова:

— …н-нет… Марк, нет… прости… не надо…

Потом — оглушительный, леденящий душу крик. Не крик ужаса. Крик боли. Унижения. Настоящей, физической боли. И он не прекращался, переходя в захлёбывающееся, беззвучное рыдание, пока у неё хватало воздуха. А глаза были плотно зажмурены. Она не просыпалась. Она была там, в кошмаре, и её там насиловали.

Профессиональная пустота треснула. Что-то внутри, что-то старое и гнилое, рванулось наверх.

— Блядь!

Мой голос прозвучал не как команда, а как всплесктой самой, животной ярости, что клокотала во мне всю ночь. Но направлена она была не на неё. На того, кто в её сне. На этого «Марка».

Её всё ещё трясло, мелкой, неконтролируемой дрожью, будто в лихорадке. Слова, логика, приказы — всё это было бесполезно. Её тело помнило то, что разум пытался забыть. И оно кричало.

Я не думал. Не взвешивал риски. Просто сел на край кровати и притянул её к себе. Не грубо, но твёрдо. Мои руки обхватили её сгорбленные плечи, прижали её спину к моей груди. В моих действиях не было привычного холода. Это был инстинкт, древний и простой: заткнуть собой ту дыру, из которой дует ужас. Желание мужчины защитить свою женщину от монстра. Свою. Особенно от этого имени.