Книга Шрам: Красное Море, страница 78 – Сим Симович

— И какая колонка нам досталась? — спросил немец.

— «Плановые потери», — ответил Шрам. — Где-то в примечаниях. Между «рост премий» и «перераспределение потоков».

Немец тихо фыркнул.

— Я всегда подозревал, — сказал он, — но стараюсь об этом не думать.

Он немного помолчал, потом добавил:

— В Германии, когда я уходил из группы, психолог долго пытался мне объяснить, что «каждая операция имеет системный контекст». Тогда я послал его. Теперь вижу, что он был прав. Просто контекст ещё более гнилой, чем я думал.

— Ты ушёл из GSG из-за этого? — спросил Пьер.

— Я ушёл, потому что однажды понял, что мне нравится нажимать на спуск слишком сильно, — спокойно ответил Михаэль. — Для госслужбы это плохой знак.

Он бросил окурок за борт, достал новую сигарету, щёлкнул зажигалкой, закрыл огонь ладонью от ветра.

— И потому что там, как ни странно, ещё кто-то верит в слова типа «закон», «право», «ответственность». А я в тот момент уже не верил ни во что. Здесь проще. Здесь сразу говорят, что всё ради денег.

— Не всем, — заметил Шрам. — Дэнни, например, до сих пор верит, что он тут за цивилизацию.

— Дэнни себе нужен, — сказалМихаэль. — Ему нужны слова, иначе он начнёт стрелять себе в голову, а не по целям. Ты же видел его глаза после сегодняшнего?

Пьер кивнул. Видел. В этих глазах сейчас жила попытка натянуть старую карту морали на местность, которая под неё вообще не подходила.

— Ты ему скажешь про таблицы? — спросил немец.

— Нет, — сказал Шрам. — Зачем? Пусть держится за своё. Ему так легче.

Он усмехнулся сам себе.

— Да и я не уверен, что хочу видеть, как он после этого треснет.

Михаэль молчал, глядя вперёд. Ветер шевелил края его футболки, сигарета светилась коротким красным огоньком.

— Ты-то как? — спросил он наконец. — После всего этого цирка с графиками.

Пьер подумал. Внутри не было ни истерики, ни внезапного прозрения. Только тяжёлое, вязкое понимание того, что он и так давно знал, просто теперь увидел это аккуратно напечатанным на фирменном бланке.

— Как и был, — ответил он. — Только лишний раз убедился, что наверху никто не собирается выигрывать эту войну. Им она нужна вечной. На нужном уровне громкости.

— Значит, мы тоже вечные, — сказал Михаэль. — Пока не кончимся.

— Мы — нет, — возразил Пьер. — Мы сменяемые. Вечен процесс.

Они снова замолчали. Где-то впереди, на горизонте, огни другого судна медленно смещались относительно их борта. Навигационные огни мигали равнодушно и спокойно, как будто ничего в мире, кроме курса и скорости, не существовало.

— Ты когда-нибудь думал валить? — спросил вдруг немец. — Совсем. Не на другой контракт, не в другую фирму. Просто… уйти. Сойти с этой карусели.

Пьер усмехнулся.

— Куда? — спросил он. — В Берлин? В сраные склады? В бармены?

Он покачал головой.

— Все мои нормальные навыки лежат в рюкзаке. Остальное давно заржавело.

— Можно учиться чему-то ещё, — упрямо сказал Михаэль, но в голосе уверенности не было. — Я иногда думаю: открыть маленький бар где-нибудь у моря. Без войны. Только музыка, дешёвый ром и глупые туристы.

— А потом в этот бар зайдут те же люди с квадратными папками и предложат контракт на охрану порта, — сказал Пьер. — И ты опять окажешься в графике. Только под другим названием.

Михаэль хмыкнул.

— Ты неприятный человек, Шрам, — сказал он. — С тобой трудно мечтать.