Книга По степи шагал верблюд, страница 76 – Йана Бориз

– Нужно, maman, пусть останется хоть память. – Полина сердито сжала губы, и Дарья Львовна уступила. Разве объяснишь двадцатилетним юнцам, что жизнь припасла каждому свои головокружительные сюрпризы, свои плюшки, которые непременно надо надкусить. Именно непредсказуемый балаган делает ее интересной. Если бы люди жили по плану, о чем бы сочинялись романы?

На самом деле художнице очень хотелось попробовать старинную технику. Жока тщательно очистил и отполировал внутреннюю поверхность крышки часового футляра. Княгиня выпросила у портье лупу, взяла тонкую спицу и начала процарапывать посеребренную медь, выводя знакомые уши, скулы, губы. Натренированные штрихи ложились уверенно, родное лицо проступало, как будто его изначально отлили рельефом на металле. Трех сеансов не потребовалось, Полина обозначилась уверенной графикой. Дарья Львовна наскребла ламповой копоти в одну чашечку, извести – в другую, смешала их с лаком и начала расписывать портрет. Белое и черное намертво врастали в свежие царапины; если результат не удовлетворял, на помощь приходил скипидар. На второй день занялась светотенями, добавила объема, немножко подпустила блеска в глаза. Сама удивлялась, как быстро портрет становился живым.

Когда пришла очередь писать Евгения, художница уже набила руку, она процарапывала вторую крышку увереннее, краски клала решительнее, разбеливала смелее. Княгиня не справилась с плоским азиатским носом, поэтому бросила его на полдороге, так что кончик висел отдельно от переносицы. Глаза вполне удались, но смотрели гневно. Чуть подсвеченный сзади затылок не влез в кружок, зато шея оказалась длиннее, чем в жизни. Дело осталось за малым – залакировать. И вот уже обычные часы превратились в памятные медальоны.

А Жока, подувшись пару деньков, снова подступил к Полине с разговорами, которых та и боялась, и ждала:

– Я не могу тебя отпустить, Поленька… Я знаю, что сейчас не время для объяснений… И для сватовства не время… Я думал добиться чего‐нибудь и тогда уже… Но и расставаться тоже нельзя. Я без тебя не смогу.

– Так это у тебя предложение руки такое? – Полина прыснула в ладошку. Невзирая на мрачные декорации, его жениховство звучало комично.

– Д-да… да, я прошу тебя стать моей женой! – Евгений повысил голос, и княжна зашикала на него: как бы родители не услышали.

Весна вступала в свои права при любой власти, ей революция нипочем, она и не такое видала. Гибкие вьюны подкрадывались к самому окну и заглядывали в сны сквозь неплотные занавески. Еще чуть‐чуть, и запахнет сиренью, тогда станет совсем невмоготу противиться любви, пусть хоть все армии мира выступят против тех, кто хочет быть вместе.

– Ты должна мне ответить.

Они вышли на променад, завернули в подворотню и обожглись о разросшийся шиповник. Жока смотрел хмуро, требовательно.

– Дай мне время, – попросила Полина, сама не зная, что отвечать ему, а что – отцу с матерью, – а пока вот тебе на память. – Она держала в руке отцовские часы. Щелкнул замочек, и над поношенным циферблатом улыбнулась монохромная Полина.

Жока протянул руку:

– А мой портрет покажи?

Полина вытащила второй у себя из‐за пазухи, на долю секунды сверкнув ложбинкой между вольными грудями. Футляр висел на тоненькой цепочке, совсем не подходившей грубым мужским часам. Евгений не смотрел на свой портрет – до него донесся запах молодого тела. Он представил, что когда‐нибудь будет трогать, целовать ее везде, где только пожелает, и закружилась голова.