Книга По степи шагал верблюд, страница 63 – Йана Бориз

Чем ближе к горам, тем теплее, хоть октябрь уже вовсю расставил сети. А на перевалах сугробы по колено, хрусткая корочка под ногами и головокружительный запах свободы, стекающий с алмазных пиков, разбивающий в пыль и прах купеческие разговоры о прибылях и суеверный шепот прибившегося к каравану монашка.

На китайской стороне пришлось выстоять длинную очередь, многие собрались в ту пору за границу – урожай собран, пора продавать. Паспорт, выправленный князем Шаховским, не подвел: Федора Смирнова пропустили за милую душу и даже не спросили, что ж он узкоглазым‐то уродился и лицом желт. Вот она – сила великой империи, ее паспортам кланяются, не глядя на лица.

На родной стороне вроде бы ничего и не изменилось – те же крестьяне в тех же рубахах гнули спину на аккуратненьких бедных делянках величиной с ладонь. Не то что необозримые российские поля или казахские степи! Чжоу Фан (теперь он называл себя только первородным именем) глазел по сторонам и не мог налюбоваться милой сердцу лакированной краснотой пагод, драконьими мордами с ощеренными клыками и помятыми бумажными фонариками на голых ветках. Как истосковался он по всей этой аляповатости, шуму, прыгающим вверх-вниз интонациям! Как богата родная речь – пестрый платок, проворная змея, легкокрылая птица! Чжоу Фан догадывался, что и русский язык богат, просто он не до конца овладел всеми его достоинствами. Но какое наслаждение наконец‐то по‐настоящему разомкнуть уста, говорить не стесняясь, будто пропускать между пальцами воду в прозрачном ручье.

К родному селению на подступах к Кульдже он сумел добраться только в начале декабря. Что же, трех зимних месяцев вполне довольно, чтобы надоесть сестрице и зятю. В этом многолюдье, густо насаженном в мокрую желтую глину, ему не хватало тишины, неспешных дум во время одинокой охоты и, конечно, своего личного Солнца.

– Фан, ты один? Без семьи? Совсем другой стал. Ни за что бы не узнала на улице, – обрадовалась сестрица, поседевшая грузная женщина с гроздьями бородавок на весело приплясывающем подбородке.

– Да, Сюин, я та собака, что отрастила коровьи рога. – Он беззаботно засмеялся, как в детстве, когда вырезал своих первых кукол из деревяшки, украденной у поломанной табуретки, а потом подсовывал их сестренке под подушку, чтобы она, проснувшись, удивилась и обрадовалась.

В узнавании старого и забытого прошли первые зимние месяцы, бесснежное, ничем не отличающееся от будней православное Рождество без нарядной елки, 1917‐й вступил в Поднебесную унылым дождем и не рассказал положенных волшебных историй.

– А я за эти годы много раз во сне видела, что ты домой вернулся, – сообщила Чжоу Сюин, – думала, сбудется. Ждала. Хоть ты и не писал, что собираешься. Все думала, что хочешь сюрприз сделать, как куклу в детстве. – Она засмеялась.

Чжоу Фан ответил пословицей:

– Если ты очень ждешь друга, не принимай стук своего сердца за топот его коня.

– Когда‐нибудь надеюсь увидеть и твою жену, и сына. Только как я с ними разговаривать буду?

– Мой сынок Сяо Ши[46]хорошо говорит по‐китайски, не волнуйся. А Солнце… ты ее просто так полюбишь, без слов.

И потекли вечера узнавания, когда Чжоу Сюин недоверчиво щурила глаза и смеялась:

– Что? Медведя убил? Ох, как был ты придумщиком в детстве, так и остался.