Книга По степи шагал верблюд, страница 169 – Йана Бориз

– Стешенька, детка, не бойся лишений, они только укрепляют дух. И обязательно поезжай в Россию, поклонись родной земле. Там душе привольно. И… найди одного человека, если сможешь, передай ему… – Она не осмелилась продолжать. – Просто найди. Пусть он сам тебе расскажет.

– Мамита, – перебила ее дочь, – скоро закончится война, и мы вместе поедем в Россию. Жаль, что раньше не съездили.

– Туда не пускают просто так, надо осторожно. Пусть отец спишется с живописцами. Попроси его… А человеку тому все‐таки скажи… – И снова умолкла, не посмела закончить.

– Кто он, мамита, имя? Где искать?

Очередной приступ прервал исповедь. Назавтра больной стало хуже.

– Стеша, Стешенька, ты моя песенка, ты моя улыбочка, ты моя птичка. – Полина Глебовна держала исхудалыми дрожащими руками кисть дочери и шептала не останавливаясь. Не прожитая до конца материнская любовь, забота и напутствие выливались какими‐то простыми деревенскими словами.

– Мамочка, ты непременно поправишься, и летом мы поедем в Неаполь. Помнишь замок Сент-Эльмо? Как я там спряталась в бойнице и напугала вас? А часы с саблями вместо стрелок помнишь?

– Да-да, помню…. Время рубит мечами, саблями вместо стрелок… – Полина едва заметно улыбнулась серыми губами. – Я хочу, чтобы ты сохранила одну мою вещь. Это не просто украшение или фамильное что‐то. Хотя и фамильное. Возьми в ридикюле часы.

Стефани открыла больничную тумбочку, покопалась в ридикюле и положила на ладонь обычные мужские карманные часы. Без драгоценностей, без инкрустации, со штихельной резьбой на простой серебряной крышке. Не больно старые, чтобы о них заботиться, вторая половина прошлого века. Синьорина покрутила и так и эдак. Мать смотрела на нее, поощряя открыть. Щелкнул замочек, на простом эмалевом циферблате облезала позолота цифр, на внутренней крышке хищно прищурился какой‐то азиат.

– Покажи, – прошептала Полина.

Стефани поднесла к ее слезящимся глазам крышку с молоденьким Жокой, совсем наивным, несмышленым.

– Он же ребенок совсем, – поделилась Стефани, – и не больно красивый.

Но Полина ее не слушала. Она шевелила губами, как будто собиралась что‐то сказать, потом все же не решилась, передумала, опустила на подушку голову и закрыла глаза.

– Спи, мамочка, я попозже приду, пока схожу в храм.

– Сходи в православный. – Больная повернула голову к окну.

Стефани выбежала из ворот, глотая слезы. Она не позволяла матери видеть даже краешек своего огромного горя; входя в больницу, надевала беззаботную улыбку, но за дверью палаты ее лицо искажала страшная гримаса, которую следовало унести поскорее и подальше. Влево от Санта-Стефано, где раньше шумно сквернословил, а ныне с каждым днем скудел уличный рынок, она нырнула в узкий переулок, потом в подворотню, башни Ослиных ворот небрежно кивнули издалека. Она забежала в церковь Святой Великомученицы Екатерины и с размаху рухнула на колени – где‐то слышала, что так положено. Стефани не знала русских молитв, слышала обрывки от бабушки с дедушкой, но в эгоистичном упоении молодостью не прислушивалась к ним. Теперь она переводила латынь на русский, получалось глупо, но именно этих слов жаждало сердце. Через два часа, окропив часы святой водой и неумело перекрестившись справа налево, она вышла в теплые римские сумерки и снова побрела к больнице. Следовало все же выяснить, кого именно искать в России и что передать ему. Высокий симпатичный доктор осторожно взял ее за локоток, едва защищенный хлопковым пыльником, и дежурно-печальным голосом сообщил, что сеньора Бьянконе за это время скончалась.