Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 110 – Йана Бориз

– Вы известили меня, любезный Ипатий Львович, что намерены сделать заказ. Позвольте узнать, каков предмет?

– Предмет таков: я желаю заказать надгробие своему единственному и лучшему другу Димитрию Ивановичу Обуховскому и его покойному сыну Ярославу Димитриевичу.

Ваятель едва не ахнул. Вот как! Вместо злодея перед ним явился филантроп… Или всеже злодей, кто хотел откупиться от греха дорогим мемориалом?

– А… Где упокоился господин Обуховский? – полюбопытствовал он вроде как о неважном.

На самом же деле вопрос был опасным. Самоотверженцев запрещалось отпевать и хоронить в церковной ограде, а лежать в неосвященной, необерегаемой земле – это реприманд. Во-первых, страшно, хоть Листратов и не больно чтил потусторонние сказки. Во-вторых, как-то непочетно для дворянина. В-третьих, обидно просто по-человечески, будто рядом с прочими не досталось места, будто оный – непроверенный покойник, ненадежный.

– Отпел его батюшка Ксенофонт, отпел и совершил погребение как положено. Взял грех на душу. – Янтарев опять пошевелил пальцами сухой руки, и стало ясно, что за грех приходскому попу перепала немалая мзда.

– А как же теперь будет с… с синодским господином?

– А все равно. Он вроде и не спешит ехать. Думается мне, что скоро станет не до него. А нам надо поспешать управляться с земными делами. Если получится.

– Не до него? – Ваятель с сомнением покачал головой.

– Ежели прибудет, тогда и будем решать. Недосуг месить пустое.

Флоренция заинтересовал такой подход: не тяготиться тем, чего еще не случилось, не торопыжничать. Сам он так не мог, да и Зизи не могла. Вечно что-то нерешенное кружилось в их головах, достраивало сегодняшнее до разных будущностей, тревожилось несбывшимся, печалилось о ненасущном. Наверное, оттого и богатей в их уезде Янтарев, а не Донцова.

– Давайте тогда прямо перейдем к обсуждению заказа. – Художник решил отбросить реверансы и последовать простому примеру Ипатия Львовича: сейчас надо обсуждать надгробие, а задачки и вопросы духовной сферы оставить, кому причитается.

– На могиле Димитрия и его супруги стоит каменный крест. Я поставил. Грешен: не посоветовался со сведущими. Избрал камень, известняк, хотел щегольнуть, хотя в те годы и жировал не больно. А крест-то подувял. Крошится мякишем. Надо что-то сочинять. Теперь вот подхоронили туда мученика Ярослава. Самый как ни есть повод.

– Оно зря, конечно, с известняком, – огорчился Флоренций. – Мягкие камни пригодны для Медитерии, где море и совсем нет зимы в нашем понимании. Оные породы быстро напитываются влагой. Ежели вода замерзает, превращается в лед и крошит камень изнутри. Он трещит и осыпается.

– Ах вон оночто! – воскликнул Ипатий Львович. – Жаль, что мне никто о том не рассказал допрежь. А каков же камень для наших непогод?

– Гранит хорош, порфир, базальт, обсидиан. Известняк и мрамор – они ракушечки: меленькие, слежавшиеся временем, давлением земных пластов и подземным горением. Оттого он зернист. Вы ведь представляете, как могут слежаться ракушки? Между ними всегда будет незримый просвет. А гранит и базальт рождены вулканом, они спекшиеся, без зазоринок. Оттого и тверже. Но вулканские камни намного труднее в обработке, с ними всегда приходится долго и нудно. Мрамор же чуть тверже нашего дуба. С ним мороки меньше, он послушен и красив. Оный камень более всего избирают из-за схожести с человеческим телом. Бело-розовость порождает общность.