Книга Охота на волков, страница 276 – Валерий Поволяев

Бобылев накинул на себя куртку, прикрыл ею гранаты и двинулся следом. За стол он сел не умываясь. Старик засек и это. Спросил:

– А чего побриться не хочешь? И глаза промыть?

– У меня раздражение кожи на бритье, надо пару-тройку дней переждать.

– Правильно поступаешь. – Старик достал откуда-то из-под скатерти бутылку, заткнутую кукурузным початком. – Прошлый раз дядёк твой пробовал бимбер с чесноком, ему понравилось, а сейчас – по болгарскому рецепту, настоенный на ткемали – мелкой кислой сливе. Дикой.

– Я знаю, что такое ткемали, – сказал Бобылев, – ел когда-то и морщился.

– Могу предложить кое-что еще. – Андрианыч глянул на потолок, глаза его застыли, словно бы он слушал пространство. – Могу предложить первач, настоенный на грецком орехе. Вкусом напоминает коньяк.

Бобылев отказался – коньяк он уже пил.

– Есть у меня и бимбер на малине – типичный дамский напиток, очень ароматный, есть на чернике, темный как деготь, есть на цветках зверобоя… Очень крепкая штука – на цветках зверобоя, корову с ног валит.

– Вот этой крепкой штуки – стопочку, пожалуйста, – попросил Бобылев.

– Одной стопочки не хватит – распробовать не сумеешь.

– Для начала одну, а дальше видно будет. – Бобылев потянулся к окошку, выглянул.

Единственная улочка хутора была пуста. Южные хутора здорово отличаются от тех, что есть на Севере или, скажем, в Прибалтике, в Латвии, где Бобылеву доводилось бывать: там хутора – это малые хозяйства, в которых живет одна семья, иногда совсем незначительная, южные же хутора – большие, по северным меркам – целые деревни и, если исходить из чистоты определения, их и хуторами звать-то нельзя.

Бобылев беззвучно опустился на место. Неожиданно сделалось муторно, даже тоскливо, захотелось покинуть этот гостепреимный хутор, переместиться куда-нибудь, на тот же Север, в Сибирь, затеряться там. Только вдали от Кубани он сможет ощутить себя в безопасности, здесь же – нет, здесь он подобен волку, обложенному охотниками. Стоит только сделать одно неверное движение, как прозвучит выстрел. Стрелять будут по нему.

Старик безошибочно, не пролив н одной капли, наполнил стопку Бобылева «зверобоем». Поднес к носу бутылку, восхищенно втянул в себя дух:

– Я делаю, дорогой товарищ, этот напиток по старинному рецепту. Целебный, между прочим, получается напиточек-то. – Андрианыч поднял указательный палец в назидательном жесте.

Бобылев залпом выпил стопку и обычной жесткости самогона не почувствовал – «зверобой» Андрианыча был мягким, совсем не горьким, хотя бил в голову здорово: в ушах у Бобылева что-то зашумело и он потянулся к тарелке с хлебом. Взял ломоть, отрезанный от душистой ржаной ковриги, поднес к ноздрям. Втянул в себя теплый хлебный дух.

– Чего нюхаешь? Не водка же! – Старик засмеялся. – Это мне надлежит нюхать, не тебе. Я обычно хлебным духом все свои напитки проверяю на запах – получились или нет, нюхаю, как колдун, а тут нюхать хлеб уже не обязательно…

– Правильно, бимбер – это и есть хлеб, – сказал Бобылев. – Только жидкий.

Он побыл в обществе Андрианыча еще минут десять, потом вернулся к себе в комнату и в одежде завалился на кровать. Передвинул гранаты на живот, чтобы не мешали, и уснул.

Вечером он снова пошел к реке. Захотелось побыть в одиночестве, на природе, посидеть в укромном месте, поглядеть на воду. Жаль, по осени рыба перестает клевать, она, сонная, вялая, на еду совсем не смотрит, а то можно было бы посидеть с удочкой. Удочка здорово успокаивает нервы, а когда начинает клевать, рождает такой оглушающий азарт, что даже время перестает ощущаться, жизнь приобретает особую остроту, и всякая победа, даже маленькая, доставляет радость.