Книга Отсроченный платёж, страница 72 – Макс Гаврилов

– О, Пашка! – он был готов увидеть здесь кого угодно, но приход Рощина его удивил и вывел из состояния похмельной меланхолии. – Ты как здесь?

– Приехал забрать тебя из объятий Бахуса и Диониса. Оксана позвонила, сказала, что ты выгнал Сенцова.

Знаменский расхохотался и встал с дивана:

– Точно! Терпеть его не могу. Да и чёрт с ним. Ты садись, Паша, будешь кофе? Я вот сам только минералочку могу, не лезет уже ничего. – Он кивнул на бутылку.

– Стас, может, тебя домой отвезти?

– Что я, маленький? Я и сам могу доехать. Только не хочу… не могу даже… – он нажал на кнопку на кофемашине, внутри заработала мельница, и воздух наполнился кофейным ароматом.

Рощин повесил на спинку стула куртку и сел на диван.

– Увлёкся хип-хопом? – он кивнул на экран.

– Что? Аа-а, это… Знаешь, старик… – Знаменский поставил перед Павлом чашку чёрного, как дёготь, кофе. – В похмелье есть свои несомненные плюсы… Ты, как человек непьющий, можешь усмехаться сколько хочешь, но это так. Когда тебя пропитывают этиловые пары, и тело находится практически на грани перехода в мир иной, человека охватывает желание зацепиться за этот мир, познать ещё непознанное, успеть сделать несделанное, – Знаменский улыбнулся, – и мозг начинает работать совсем по-другому.

– И на что же зёленый змий открыл тебе глаза на этот раз? – Рощин поднял брови, обозначив свой интерес.

– На вектор развития человечества.

– Вот так? Ни больше ни меньше? – Рощин закинул ногу на ногу и сделал из чашки большой глоток.

– Да. Вот с утра лежу, смотрю на этих чертей, – он кивнул на экран, – и думаю: есть ли предел, за который человечество не готово переступить? Ну посмотри, это же чистой воды деграданты, тупиковая ветвь развития homo sapiens. И ведь зарабатывают бешеные деньги! На чём? На том, что в тренде. Их слушают, ходят на их концерты, копируют, лайкают в соцсетях, комментируют, обсуждают, подписываются… И в погоне за хайпом эти мартышки готовы на всё. И я тут задумался, а почему так происходит?

– И почему же? – Рощин, не страдающий похмельным глубокомыслием, не улавливал, куда клонит Знаменский.

– Ответ, как обычно, лежит в далёком прошлом. Я вдруг подумал, что мы сейчас являемся свидетелями некоего Ренессанса.

Рощин расхохотался.

– Да, да, – продолжал Знаменский, нисколько не смутясь, – именно так! Вот представь, в Средневековье, были некие устои в живописи, полотна посвящены евангельским мотивам, изображения плоские, всё под контролем церкви, и вдруг появляются мастера, пишущие совсем по-другому… Возрождается интерес к античности, человеческому телу, результатам деятельности человека посвящаются произведения искусства, появляются новые мастера....

– Джотто, Вазари…

– Точно! Я и забыл, что ты образован, как Ломоносов!

– Я-то ладно, как никак дипломированный архитектор… – Рощин был искренне удивлён направлением беседы.

– О, не удивляйся, искусство – это осколок моей третьей женитьбы, – Стас налил в стакан минералки и осушил его одним махом. – Так вот, человеку творческому нужно было выделиться из общей массы, чтобы остаться в истории нужно было создать что-то опережающее своё время. Так рождались великие скульптуры, полотна, строения, литературные произведения… У людей появляется тяга к светским развлечениям, к прекрасному… Это происходит во всех сферах, в живописи, литературе, музыке. Религия понемногу перестает сдерживать творчество, оно вырывается на свободу и начинает активно раздвигать рамки общественной морали и понемногу начинает подчиняться только одному – оно должно удивлять. Так появляются самые высокие здания, самые большие купола, самые роскошные дворцы, самые многочисленные оркестры и так далее. Но чем дальше, тем труднее удивлять, точнее примерно в конце девятнадцатого – начале двадцатого века удивлять становится нечем.