Книга Доверься мне, страница 26 – Лука Весте

– Благодарю вас, Алекс, – ободряюще улыбнулась я. – Мы должны выяснить, почему вы очутились здесь, и тогда у нас появится больше тем для обсуждения. Не волнуйтесь, торопиться мы не будем. Но я уже столько всего знаю о вашем детстве, что мне захотелось послушать о вашей взрослой жизни. Договорились?

Кивнув, Алекс поднялась со стула.

– Я подумаю об этом.

Она двинулась к двери, но вдруг остановилась и повернулась ко мне.

– Спасибо за то, что выслушивали меня. Я знаю, это ваша работа, но мне с вами… легко и приятно.

– Всегда вам рада, – ответила я, на минуту ощутив удовлетворение. Однако мой мозг быстро напомнил, что произошло в этом кабинете пару часов назад. – Это моя работа, но это не значит, что мне безразличны люди, которые сюда приходят. Нет, Алекс, я за них переживаю.

Проводив Алекс, я рухнула в кресло за своим столом. Уронила на руки голову и попыталась не разрыдаться.

Рабочий день закончился, и уже в половине пятого я была дома. После Алекс у меня побывали еще два пациента, которым я уделила чуть меньше внимания, чем обычно. Но они вряд ли это заметили. Большинство людей просто хотят, чтобы их выслушали. И в этом мое основное назначение. Выслушать, поддержать, мягко и осторожно предложить способы улучшения самочувствия.

От которых впоследствии они могут отказаться.

Одним из терапевтических приемов был так называемый тревожный дневник. Вести его я рекомендовала людям с высокой степенью тревожности, в число которых в последнее время входило большинство населения. Предыдущие несколько лет никак нельзя было назвать спокойными. Поэтому я рекомендовала не копить тревоги, нагромождая их друг на друга, пока они окончательно не выйдут из-под контроля, а записывать каждый повод для беспокойства в тетрадь, а потом откладывать ее в сторону и больше не возвращаться к написанному.

Другим приемом было установить «время тревоги» – определенный отрезок, когда пациентам разрешалось тревожиться, например один час в день, в течение которого они могли переживать по поводу всех проблем, которые не могли решить.

Сами по себе эти приемы не работали, потому что люди не могут настолько контролировать свой мозг. Конечно, повторение помогало, но мне хотелось реально помочь пациентам, которые приходили ко мне, уже дойдя до ручки. Не могли спать, не могли ничего делать. Отчаянно искали выход, который я не могла им предложить.

Ясно, что всем помочь невозможно, и я прекрасно это понимала. В тот день я практически никому не помогла, кроме разве что Алекс. Всякий раз, когда я бросала взгляд на диван, я видела Эллу, рассказывающую о том, что со мной произошло.

Весь день я думала только о том, как ее найти.

Но когда пришла домой и увидела своих детей, тревога и напряжение стали ослабевать. Здесь я чувствовала себя в безопасности, словно ничего не произошло.

Я представила, какие лица будут у детей, когда они узнают всю правду, и сразу же выкинула это из головы.

– Мам, а можно у нас на ужин будет пицца? – спросила Оливия нараспев. Такой тон она обычно приберегала для особых просьб. В сочетании с умоляющим взглядом широко раскрытых глаз это производило неотразимое впечатление. Отказать было невозможно. – Ну, пожалуйста, мама, мы ее не ели уже сто лет.

Протянув последние два слова, она молитвенно сложила руки. Я притянула ее к себе, и она прижалась к моей груди.