Книга Хозяйка пряничной лавки, страница 7 – Наталья Шнейдер

Да плевать! Единственное, что невозможно исправить, — смерть, со всем остальным как-нибудь справлюсь.

Только бы в себя прийти.

Пока я переваривала новую информацию, тетка, кряхтя, подняла с пола платье и снова напялила на меня.

— Вот так, вот и умница. Коли Анатолий твой с тобой разведется, замуж тебя второй раз все равно никто не возьмет. А Петр Лексеич — мужчина хоть куда, приголубишь его, глядишь, и он тебе отплатит. Помни, ласковое теля двух маток сосет.

По босым ногам пробежал холод. Из-за спины донеслось:

— Сударыни, с чего вы взяли, будто я нуждаюсь… в подобных услугах?

Я огляделась. В дверном проеме стоял широкоплечий мужчина, разглядывая меня с брезгливостью, достойной дохлого таракана.

Тетка вскрикнула.

— Петр Лексеич, вы не так…

— Я все прекрасно понял.

Мужчина и в самом деле был «хоть куда» — уже не юнец, но далеко не старик. Осанка — любой король позавидует. Волосы чуть длинноваты, на мой вкус, седые нити выделялись на черном, но их было немного. Это серебро удивительно подходило к жесткому лицу, подчеркивая не возраст, но опыт.

Вот только в голосе его было столько надменности, что мне захотелось запустить в него чем-нибудь потяжелее платья. Тем более что на меня он уже не смотрел.

— Анисья Ильинична. Как ваш постоялец я вправе рассчитывать, что к моему появлению дом будет протоплен, в комнатах — чисто и проветрено, ужин готов. Мы с вами обговорили это заблаговременно, однако…

— Сейчас, барин, сейчас все сделаю. Простите дуру, больно уж радость нежданная, не чаяла, что Даша с постели встанет.

— Я вижу, — усмехнулся он. — Повторяю, я не покупаю публичных девок. Я для этого слишком брезглив.

Я вспыхнула, от возмущения разом забыв все слова.

— Я жду горячую воду и ужин, — отчеканил он, прежде чем исчезнуть в коридоре.

В комнате повисла тишина — вязкая, оглушительная.

Его слова были хуже пощечины. На удар хотя бы можно ответить ударом: уж что-что, а драться я умела едва ли не с младенчества, неважно, насколько сильнее или старше противник. Пара сотрясений и сломанный нос не красят девушку, зато я заслужила репутацию «отмороженной»и относительную неприкосновенность.

Бить морду постояльцу — единственному источнику дохода — явно не стоило, а играть словами я так и не выучилась за всю жизнь. И его предпоследняя фраза теперь звенела в голове, будто эхо, отражавшееся от стенок пустого черепа.

Я заставила себя вдохнуть. Медленно выдохнуть. Оскорбление как лекарство — действует только когда принято внутрь.

Мне не в чем себя упрекнуть. В конце концов, мало ли гадостей я слышала от мужчин за свою жизнь? Жила-была девочка — сама виновата…

Тетка вдруг завыла — громко, как по покойнику.

— Да за что же мне это, горемычной? Полжизни в чужом доме из милости прожила, а теперь и вовсе по миру пойду? Он же съедет! Съедет, и мы обе по миру пойдем! Ладно ты, мужу в ноги бросишься…

— Уйди, — выдавила я. Не своим, сиплым голосом.

Злость и обида требовали выхода. Еще немного — и я сорвусь. Потом самой будет стыдно, потому что единственная, на ком здесь можно сорваться, — тетка. А какова бы она ни была, я еще не настолько опустилась, чтобы лупить старуху. Я сжала кулаки, вцепившись ногтями в ладони. Вдох. Выдох. Как там меня учили. Пять предметов в поле зрения. Печь…

Голос тетки ввинчивался в мозг не хуже соседской дрели.