Книга Хозяйка пряничной лавки, страница 38 – Наталья Шнейдер

Я молча протащила санки к свободному краю. Та самая девчонка в линялом платке чуть подвинулась, освобождая место.

— Спасибо, — тихо сказала я.

Она шмыгнула носом, зыркнула на меня быстрыми светлыми глазами — и тут же отвернулась, снова принимаясь за работу. Руки у нее были красные, как гусиные лапы, распухшие от воды. Я выдохнула облачко пара. Ну, с богом.

Колени мигом примерзли к обледенелому краю мостков. Твою ж… Ничего, работы немного. Всего две простыни да три сорочки. Не то что горы белья, высившиеся в корзинах соседок.

Простыня еще парила, сохраняя тепло печи. Когда я опустила ее в воду, холод вцепился в руки. Пальцы тут же онемели. Как бы не выпустить.

Шлепнуть на мокрые доски. Взять валек. Бах! Мыльная пена брызнула во все стороны. Окунуть. Полоскать. Снова на доски. Бах!

Убедившись, что барыня не растаяла и в обморок падать не собирается,женщины потеряли ко мне интерес. Стук вальков выровнялся, снова сливаясь в единый рабочий гул, и над прорубью потекла беседа.

— … а я ему говорю: Кузьмич, ты, старый пень, опять дрова сырые привез? — басила крупная баба в центре. — А он мне: так ведь других нету…

— Ой, брешет твой Кузьмич как сивый мерин! — отозвалась другая, не прерывая работы. — Пропил разницу, как пить дать пропил!

Я монотонно опускала белье в воду, била вальком, снова опускала. Чужая жизнь текла мимо, обволакивая меня простыми, понятными звуками, помогая не думать о том, что я совершенно не чувствую рук.

Слушала вполуха, как работающее фоном радио или подкаст на незнакомом языке. Имена — Кузьмич, Манька, какой-то рыжий приказчик, Аграфена с ее козой — ничего мне не говорили. Я не знала этих людей, не знала их бед и радостей, но этот ровный житейский гул успокаивал. Он делал происходящее нормальным. Не трагедией «бывшая богачка стирает в проруби», а просто жизнью. Трудной, холодной, но жизнью.

Я подняла голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Нюрка, моя соседка, пытается поднять тяжеленную корзину. Видимо, она потеряла бдительность или лапоть поехал по намерзшей ледяной корке… Ее ноги взлетели вверх, а сама она, не выпустив корзины, с коротким «Ой!» ухнула в черную воду.

Тело сработало быстрее мозга. Я дернулась, хватая девчонку за мокрый подол армяка. Взвыла от боли в окоченевших пальцах. А инерция падающего тела уже тащила меня в воду. Я зажмурилась — чернота реки была совсем рядом.

И тут мне в грудь ударило. Точно невидимая ладонь с силой толкнула меня от полыньи. Воздух стал таким плотным, что я разучилась дышать, а лицо тут же онемело. Порыв ветра пронесся — и стих. Но я сумела восстановить равновесие и даже опереться свободной рукой на доски.

— Держи! Держи ее! — заголосили бабы.

Через секунду меня облепили со всех сторон. Сильные грубые руки перехватили девчонку, потянули вверх. Нюрка скрючилась на настиле, кашляя и отфыркиваясь.

— Белье… — завыла она, стуча зубами так, что казалось, они сейчас раскрошатся. — Белье упустила… Хозяйское белье! Ой, мамочки, убьет она меня, со свету сживет!

Она рыдала, размазывая слезы по мокрому лицу, и тряслась — то ли от холода, то ли от страха перед хозяйкой.

— Жива осталась, и слава богу, — выдохнула я, чувствуя,как у самой дрожат колени. — Белье — дело наживное.

— Тебе-то наживное… — всхлипнула Нюрка.

— Скажи спасибо, что не потопла, — философски заметила та самая крупная баба, что обсуждала дрова. — Года не бывает, чтобы водяной кого-нибудь не забрал.