Книга Грим, страница 149 – Анастасия Худякова

Она опустила голову, и из-за упавших на лицо волос не сразу заметила, что Баглер подступил ближе. Не заметила она и того, что он взглянул именно туда, где оставил начерченную схему.

– Из-за меня?

– Из-за всего.

– Полссон еще как-то связывался с тобой?

– Ты бы об этом знал. – Она подняла голову.

Сидя на краю стола, Теодора казалась совсем крошечной рядом с ним. Баглер вгляделся в ее глаза. Его лоб слегка разгладился, но скоро нахмурился вновь.

– Ты умеешь читать людей, Тео, гораздо лучше кого-либо. Я думаю, тебе давно известно обо мне куда больше, чем я когда-то мог выразить. И мы давно не совпадаем ни желаниями, ни чувствами, и ты это знаешь. Так зачем ты пришла?

Теодора вдруг почувствовала, будто сидит верхом на карусельной лошадке, та начинает разгоняться и все кругом плывет. Она не могла собраться с мыслями, не могла понять, чего хочет от нее Баглер и чего она сама хочет от него. Слова, написанные карандашом, графитово-серые имена отпечатались в ее сознании, будто каждую букву отчеканили на лбу ударом тяжелого стального штампа. Баглер не должен был понять, что она знает, не должен был.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

В следующую секунду карусель закружилась быстрее, но упасть с нее ей не дали руки, схватившие ее за плечи. Ногой Баглер притянул к себе стул с поломанным сиденьем и осторожно посадил на него Теодору. Ей показалось, он тихо выругался себе под нос.

– Целый день голова кружится, я в порядке, – отмахнулась Теодора, нацепив бесстрастное выражение лица. – А пришла я потому, что ты по-прежнему мой друг, и я чувствую себя отвратительно, когда мы вот так расстаемся. Я приняла твое решение наблюдать за мной, но ты ведешь себя как упрямый осел и не имеешь на это никакого права. Нет, Стиг, ты не имеешь права обвинять меня в том, что я больше не стою в сторонке в ожидании, пока ты наконец захочешь посмотреть на меня. Именно захочешь, потому что ты всегда знаешь, где меня искать.

Пока она говорила, Баглер отступал назад на полшага с каждым словом. Теперь он стоял у стены, прислонившись к ней спиной, и чувствовал, как откуда-то снизу поднимается волна сокрушительного гнева, и она грозит утопить самообладание в своих черных водах. И так как под водой он пока дышать не умеет, придется либо отрастить жабры, либо утонуть.

– Ты молчишь. Ты всегда так поступаешь. Ты не допускаешь такого в своей работе и с другими людьми, так почему молчишь со мной?

– Потому что ты не слушаешь.

Его ответ был подобен удару. Она даже слегка отклонилась назад, но снова села прямо, сжимая в потеющих ладонях свой шарф, и смотрела на него через комнату снизу вверх.

– Наверно, поэтому я и чувствую себя так паршиво.

Теодора прикусила губу. Это было далеко от того, что она хотела сказать, и то, что теперь она вынуждена была увиливать и… лгать?.. причиняло ей почти физическую боль. Она проклинала себя за то, что пришла, за то, что подсмотрела, за то, что увидела. Она попыталась собраться и не выдать себя ни взглядом, ни выражением лица, и потому отвернулась. Теодора не представляла, что будет делать, когда выйдет отсюда. Ей хотелось встряхнуть Баглера как следует, хотелось кричать и заставить кричать его, чтобы в этом порыве он рассказал ей все до последнего слова и имени. Но тогда… Тогда она предала бы кого-то другого. Она предала бы себя, потому что та любовь, то обожание и слепое обожествление егов каком-то смысле и было ее сущностью. Так она себе говорила и потому вынуждена была молчать. Это молчание рвало ей сухожилия, ломало сосуды.