Книга Уцелевшая для спустившихся с небес, страница 20 – Наташа Фаолини

Я смотрю на него, и, черт бы побрал этот шлем, не замечаю никакой реакции. Тогда решаю, что таким способом ничего не добьюсь, есть и другие формы проявления эмоций: тело, руки, дыхание. Если нельзя видеть лицо.

И я замечаю, что его правая рука в черной перчатке сжата в кулак. Смотрю на пальцы, не моргая. И он медленно разжимает руку.

— Значит нет, — выдыхаю и уставляюсь на свой лист с набросками карандашом, — тогда, знаешь, тебе бы я доверяла больше, чем им. По крайней мере, никто из них не сказал, что я не умру.

Я делаю вид, что не наблюдаю за ним, наверное, только поэтому могу уловить, что он задерживает дыхание.

Он понимает. Иной воспринимает человеческий язык.

По правде сказать, для тех ребят в коридоре это будет прорывом. Открытие на уровне с изобретением человечеством электричества.

Потому что вся жизнь людей вертится сейчас вокруг иных. Опасности, которую они несут. Все преобразовалось из-за их появления, а еще больше — из-за жажды людей ужиться вместе.

Эта информация многое изменит. Наверное, с пленным начнут работать по-другому. Может, пытать, задавать вопросы, потому что будут знать — в крайней степени истощения он все-таки что-нибудь ответит.

Где они прячут своих женщин, детей. Какие у их вида слабые места. Где их дом. Как уничтожить всех его соратников раз и навсегда.

Я должна буду все рассказать тем людям за стеной о слове, сказанном пришельцем, потому что я человек. И должна же помогать людям победить.

Если бы только видела в этом смысл.

Люди, как всегда, ответят насилием на насилие, они будутубивать и провоцировать и что тогда? В нашем поселении горстка мужчин. Пятьдесят, может шестьдесят. Это те, которые смогут держать автоматы.

Если мы нападем, иные прикончат все поселение. Им на это понадобится даже не вся ночь. Может, час.

Я не знаю, почему они не трогают поселение сейчас, скорее всего, мы для них не представляем интереса. Как людям раньше было все равно на колонию муравьев под ногами. Они господствуют, мы — вымирающий вид тигров в вольере.

Димитрий говорил, что мы единственные люди на тысячи километров вокруг, но еще как-то сказал, что наши смогли связаться с еще одним поселением выживших где-то в стороне столицы.

Этого все равно мало. Раньше нас были миллиарды, а мы все равно проиграли.

Мы оба молчим, и я принимаюсь работать над своим рисунком, иногда поглядывая на натурщика.

— Прошло уже минут сорок, они скоро придут, — говорю тихо, — а ты так и не проявил ни малейшей реакции.

Цепь чуть звенит, когда он поворачивает голову в мою сторону. Воспринимаю это, как удивление с его стороны.

— Так им и скажу, — добавляю, — только… если ты когда-нибудь выберешься отсюда, и скажешь своим, где был — не трогайте наших детей. Хотя бы детей. Просто, знаешь, они и так живут во всем этом дерьме. И без взрослых они не выживут, оставьте детям матерей.

Я выпрямляюсь и встаю на ноги. Беру в руки свой рисунок.

Осторожно подходу ближе и кладу картинку перед пленным. Черно-белое изображение, выполненное одним карандашом. Честно, рисовать его было волнительно.

— Знаю, что это не шедевр, но и позируешь ты убого, будем честными друг с другом.

Он наклоняет голову и, клянусь, смотрит прямо на рисунок через черное стекло на своем шлеме.

— Это в знак скрепления нашего договора, — говорю еще тише.