Книга Пробуждение Оракула, страница 46 – Катерина Пламенная

Она видела Егорку... но уже старше,лет пяти. Он стоял в той же самой детской, но его обычно безмятежное личико было искажено гримасой чистого, животного страха. Он смотрел на закрытую дверь, за которой слышались громкие, злые, незнакомые голоса — голос Максима, но сломленный, подавленный, и чей-то другой, холодный и безжалостный. Потом дверь с грохотом распахнулась, и в комнату вошел незнакомый мужчина в строгой, темной форме без знаков различия. Максим стоял чуть позади, с опущенной головой, не в силах поднять взгляд и встретиться с ней глазами. Незнакомец грубо взял Егорку за руку и повел его к выходу из комнаты. Мальчик обернулся на пороге, его огромные, полные слез и немого ужаса глаза смотрели прямо на Анну, и его беззвучный крик отозвался в ее душе оглушительным эхом: «Мама!»

Видение исчезло. Анна стояла, прижав к груди теплое, спящее, беззащитное тело сына, и ее трясло от холода, исходившего из самой глубины ее существа. Это был не просто один из возможных вариантов. Это было прямое, недвусмысленное предупреждение. Жестокий ультиматум. Если она потерпит неудачу, если ее раскроют, если она попытается сопротивляться и проиграет, они заберут у нее сына. Они используют его как последний, самый эффективный рычаг давления. Сделают его разменной монетой в своей бесчеловечной игре.

В тот самый момент последние сомнения, последние остатки надежды на то, что все как-то уладится, покинули ее. Она не могла больше просто выживать. Не могла просто играть отведенную ей роль смиренной жертвы. Она должна была действовать. Нападать. Она должна была раскрыть свою силу до конца, понять ее механизмы, научиться управлять ею и использовать как оружие, чтобы защитить себя и своего ребенка.

Боль была ее проводником в этот новый, ужасающий мир. Теперь она должна была превратить ее в свой меч и щит.

Она уложила Егорку, накрыла его одеялом и постояла над ним еще несколько долгих минут, глядя на его безмятежное, очищенное от кошмаров лицо.

«Я обещаю тебе, — прошептала она так тихо, что это был почти лишь выдох. — Они не тронут тебя. Я не позволю. Я стану сильнее их. Я стану тем, кого они боятся».

Она вернулась в спальню. Максим спал, его лицо в полосе лунного света казалось спокойным и беззаботным. Когда-то она думала, что это лицо — воплощение надежности, силы и верности. Теперь она видела в нем лишьсамую большую угрозу в своей жизни.

Она легла рядом с ним, но не сомкнула глаз до самого утра. Она смотрела в темноту и выстраивала план. Завтра. Завтра она найдет железный, не вызывающий подозрений предлог, чтобы пойти в галерею «Альтернатива». Она найдет Елену Преображенскую.

И тогда, возможно, ее бесконечному, давящему одиночеству придет конец. И начнется война.

Утро началось не с пробуждения, а с погружения в тихий, привычный уже кошмар. Анна проснулась за полчаса до будильника, и первое, что накрыло ее с головой, — это всепроникающий, леденящий душу страх, холодной волной разлившийся по венам. Сегодня был день, когда теория должна была стать практикой. Когда ей предстояло сделать первый, самый рискованный шаг в неизвестность. Встретиться с Еленой Преображенской.

Сердце колотилось где-то в основании горла, предательски громко, а в животе плавал тяжелый, холодный камень, не дававший забыть о риске ни на секунду. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к ровному, спокойному дыханию Максима, и думала о том, что отныне каждое ее слово, каждый взгляд, каждая интонация находятся под микроскопом. Если она дрогнет, если в ее глазах мелькнет тень знания, если голос выдаст малейшую дрожь — все, вся хрупкая конструкция ее притворства рухнет, как карточный домик. И тогда... Тогда сбудутся самые страшные из ее видений. Видение с Егоркой, которого уводят чужие, безжалостные руки, снова всплыло перед ее внутренним взором, заставив сглотнуть подступивший к горлу горький комок.