Книга Пробуждение Оракула, страница 33 – Катерина Пламенная

И она заставит их всех — Максима, Артема, всю их теневую, бесчеловечную организацию — дорого, очень дорого заплатить за ее разрушенную жизнь. За ее растоптанное доверие. За ее мертвое сердце.

Но сначала ей предстояло пережить этот день. Самый длинный, самый страшный и самый лицемерный день в ее жизни. День, когда ей предстояло праздновать счастье, которого не существовало.

Солнечный луч, упрямо пробивавшийся сквозь щель в неплотно сдвинутых шторах, упал прямо на лицо Анны, заставив ее зажмуриться. Она не спала. Не сомкнула глаз всю ночь. Лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок, и чувствовала, как ее тело медленно превращается в тяжелый, неподъемный свинец, а в груди зияет та самая ледяная, беззвучная пустота, которая стала ее новым, единственно возможным состоянием. Она провела эти часы, перебирая в памяти обрывки фраз из той роковой папки, и с каждым часом ее сердце, ее душа, она сама — покрывались все более толстой, непроницаемой коркой льда.

Рядом, разметавшись, посапывал Максим. Его рука, тяжелая и теплая, лежала на ее талии — привычный, владеющий, нежный жест, который еще вчера заставлял ее трепетать от счастья и чувства защищенности. Теперь его прикосновение жгло ее кожу, как раскаленная докрасна кочерга. Ей до физической боли хотелось сбросить эту руку, оттолкнуть его, закричать, ударить, впиться ногтями в это лживое, спокойное лицо. Но она не шелохнулась, лишь глубже вжалась в подушку, имитируя глубокий сон. Она должна была играть. Ради Егорки. Ради их с ним шанса на выживание.

Мысли о сыне, словно раскаленный нож, пронзали ледяной панцирь, причиняя острую, живую, невыносимую боль. Он был невинной, ничего не подозревающей жертвой в этой чудовищной, бесчеловечной игре. Ее ребенок. Ее единственная настоящая, неоспоримая, чистая реальность в этом кошмаре. Она должна была защитить его. Любой ценой. Даже от его собственного отца.

— Мама! Папа! — веселый, звонкий крик из детской, прорезавший утреннюю тишину, заставил ее вздрогнуть всем телом. — Я проснулся! Сегодня мой день!

Максим заворчал что-то нечленораздельное во сне, потянулся, и его рука инстинктивно сжала ее талию сильнее. Он притянул ее к себе, все еще не открывая глаз, и его губы коснулись ее плеча.

— С добрым утром, красавица, — прошептал он, и его голос, хриплый от сна, прозвучал так знакомо и родно, что на мгновение ей захотелось повернуться и забыть все, как страшный сон. — Слышишь? Наш командир уже поднял боевую тревогу.

Его голос был ложью. Его прикосновение — ложью. Его утреннее бормотание — частью роли. Анна прикусила внутреннюю сторону щеки до крови, заставляя себя повернуться к нему и натянутьна лицо подобие улыбки. Улыбка получилась напряженной, застывшей, гримасой, но в полумраке комнаты, в утренней неразберихе, это, казалось, было не так заметно.

— С добрым утром, — ее собственный голос прозвучал сипло и чужим. — Пойду к нему.

Она выскользнула из его объятий, словно от прикосновения чего-то ядовитого, липкого, и, не глядя на него, направилась в детскую. Каждый шаг по мягкому ковру давался с невероятным усилием, будто она шла по колючему стеклу. Она чувствовала его взгляд на своей спине, на затылке. Наблюдал? Анализировал? Проверял, не изменилось ли что-то в ее походке, не выдадут ли ее сжатые плечи или слишком резкие движения?