Книга Измена. Попаданка в законе 2, страница 18 – Тереза Нильская

Говорю так по воспоминаниям о своих детях. Лиза моя долго нормально сама не ела, вся в каше вечно ходила после еды.

— Давай еще ножки, посмотрим, — веду ладонями дальше и дальше, ощупываю ножки и таз ребенка.

Что не так?

Что не так-то?

Меня осеняет, наконец-то. Как же я сразу не поняла то? Снова у меня слезы градом.

— Так ты не Рыжик, ты Руся, маленькая! Ты же девочка…

Рыжик из группы трёх арестованных дикобразов оказался девочкой Русей.

Трогательной малышкой около четырех лет, с длинной гривой стекловидных русых волос и умненькими синими глазками. Не умеющей еще самостоятельно держать ложку для еды и смотреть за собой.

И это было ужасно.

Сам факт того, что в самой страшной тюрьме Вольтерры в качестве опасных врагов государства содержатся несовершеннолетние дети, был ужасен.

Ведь двое других, которых я назвала Крепыш и Черныш, тоже, несомненно, были дети, только постарше.

— Ты так легко их назвала, как щенят, по масти. А это ведь люди, просто другой расы. Дети, заблудившиеся в пространстве и мирах, — отчётливо слышала я свое сознание.

Что же делать, как все это донести и исправить?

Русю я, с печалью и сожалением, отправила в ее камеру по истечению данного мне времени. А подошедшему церберу конечно же сказала, что это маленький ребенок. Жалко было ее отпускать, да и она трогательно держалась за мою руку и поглядывала на меня снизу синими глазками. Не хотела Руся уходить от меня.

Она сразу стала красивым ребёнком, хорошо, что была в штанах. Пусть все считают, что мальчик. Что она — девочка, пока афишировать не стала, ну мало ли что у кого в тюрьме может быть на уме.

Тут же и маньяки, и насильники есть. Зачем привлекать внимание педофилов к маленькой девочке?

…Завтрак сегодня был поздний. Мне снова передали поднос с аккуратными судками и баночкой со свежей кровью, все было бережно собрано и даже укрыто полотенцем. Ура, у меня появилось полотенце.

Я понимала, что это передали Рочестер и Маркус. Кровь то ведь точно была его, и по запаху, и по вкусу, и по тому, как радовался наш сын.

— Так, я сказала «наш сын»? — прошелестело в сознании.

Я как-то даже смутилась от этой мысли. «Зарделась, как маков цвет», так говорила моя бабуля в деревне. Да, ну дела.

Любовью с драконом занималась Ларика, в страсти соединялись они, а беременной хожу я. И Алекс действительно наш сын. Мой, так как от Ларики теперь во мне только иногда приходят воспоминания, и Маркуса. И наш ребенок бы не выжил, и я с ним, если бы Маркус не прилетел, не дал свою кровь.

Наш сын. Наш сыночек. Мой и Маркуса. Маркуса и мой…

Все, опять я расчувствовалась. Даже забыла на время,что он за меня не заступился, допустил отправку своей истинной в тюрьму. Нет, не прощу.

Истинная, как же! Где же она, эта хваленая истинность? Плетью наказал, из замка меня выгнал, в беременность не поверил, в пути охрану не приставил и меня топили. И молчал, когла меня в тюрьму забрали. Всего-то полезного сделал, что прилетел наконец-то и кровью поит. А сам все время с этой рыжей.

При истиной с девками не обнимаются, и за собой на хвосте их не таскают. И уж тем более на них не женятся, двоеженец чертов!

С беременностями у меня всегда так было. Плаксивой становилась, эмоциональной, чуть что, сразу расплачусь.

Вот и с девочкой Русей так случилось. То же до слез ее жалко. Снова возвращаюсь мыслями к детям-дикабразикам. Я их так прозвала про себя.