Книга Неисправная Анна. Книга 1, страница 36 – Тата Алатова

— Как поздней осени порою бывают дни, бывает час, когда повеет вдруг весною и что-то встрепенется в нас… — допевает он с душой, а потом сообщает сам себе: — Нет-нет, ваше высокоблагородие, цикуты здесь не будет… А вот мышьячок… мышьячок, голубчик, сейчас мы тебя и вычислим… — после чего капаетреактивом в пробирку. Жидкость остается чистой, без помутнений. — И мышьячок, видать, в отпуске…

Он проводит еще несколько тестов, кивает одобрительно, затем, отложив пипетку, с деловым видом достает из ящика стола граненый стакан, щедро наливает туда коньяка из початой бутылки и одним уверенным движением опрокидывает её в себя.

— М-да… — выдыхает он с наслаждением, закусывая соленым огурцом с блюдечка. — Весенний букет, нотки дуба… Вполне себе.

Тут он замечает наконец Анну, и, ни капли не смущаясь, расплывается в улыбке:

— Чем могу служить?

Она, онемевшая от увиденной сцены, торопливо нащупывает в кармане служебный пропуск, искренне надеясь что он поможет ей просочиться в этот уютный мир, где поют романсы и не относятся к ней как к прокаженной.

— Младший механик Аристова, — читает мужчина, потом хмурится, потом поднимает ясный взгляд. — Как же, как же, — восклицает он, — я вас прекрасно помню. Громкое вышло дело!

— Громкое, — неохотно соглашается Анна, удрученная тем, что пропуск не помог. Она снова не сотрудник, а всего лишь преступница.

— Наум Матвеевич Озеров, — безмятежно представляется мужчина, — местный патологоанатом. М-да, — огорчается он, разглядывая ее. — Прежде у вас были такие очаровательные пухлые щечки… Вы, кажется, совсем замерзли. Чаю или коньяка?

— Чаю, — радуется Анна.

Он отворачивается к закутку, где стоит чайник, рассуждает:

— Вот уж неисповедимы пути… Как же вас, Анечка, занесло к Архарову?

— Да ведь после возвращения мне и идти-то некуда, — она садится за стол, поближе к теплой трубе, греет руки, отогревается вся. Давно ей не встречался человек, с которым действительно хочется разговаривать.

— Главное, что вернулись, — глубокомысленно отвечает Озеров. — Немногим удается. Каторга ведь она беспощадна, если и выживешь, то перемолешься…

— Я отбывала на навигационной станции «Крайняя Северная», — объясняет Анна. — Это побережье Карского моря. Важный казенный пост, полная изоляция от мира. Кроме меня там был только старик-шифровальщик, осужденный за растрату. Раз в несколько месяцев дежурные суда привозили нам депеши и провизию, зимой всё доставляли ездовыми собаками.

— Повезло, — Озеров ставит перед ней кружку со сколотыми краями и трещинами, зато горячим крепким чаем внутри. — У меня есть котлетки,но пока не предлагаю. Вы, полагаю, по делу пришли… Как вы вообще переносите покойников, Анечка?

— На этапе, Наум Матвеевич, покойников не хоронили, — ровно отвечает Анна, не позволяя себе думать о долгой и невыносимой дороге от Петербурга до станции. Полгода ада! — Их сгружали в сарай или просто в канаву у пересыльного пункта и оставляли. Лежат себе, ждут, пока наберется партия. — Она делает глоток обжигающего чая, чувствуя, как жар растекается по груди. Все уже прошло, все миновало. — Поэтому предлагайте свои котлетки, я нынче не брезгливая и не гордая.

Он тихо смеется и вдруг гладит ее по волосам. Анна вспоминает дедушку — не отцовского, строгого, а маминого, ласкового. Едва не подставляется под теплую ладонь, но в последнее мгновение одергивается, опускает ресницы.