Книга След Чайки, страница 1 – Броня Сопилка

Безмерно много есть причин и поводов,

Чтоб ненавидеть и, пылая злобою,

Вскипая, пенясь, проклинать!..

Но, знаешь, если говорить по честности,

То ненависть ничто – в сравненье с нежностью,

И нежностью душа сильна.

Она долго стояла на крыше небоскреба.

Точно ожидая чего-то – чего-то бесконечно важного.

Посидеть на парапете, свесив ноги вниз, как она любила, – даже мысли не возникло. Она стояла и смотрела в одну точку, и не могла сдвинуться с места, будто в точке этой должен был возникнуть смысл её жизни, и стоило лишь на миг отвернуться, закрыть глаза – он рассыплется прахом, подхваченный ветром.

А потом в ней, в этой самой важной в жизни точке, появился маньяк.

– Лина! – он откуда-то знал её имя…

Голос маньяка заставил вздрогнуть и отшатнуться. И чёртов парапет надломился, и она полетела вниз. Тут же всё вспомнила, но ничего не могла поделать…

– Лина! Нет! – донеслось вдогонку, и девушка развернулась лицом вверх, чтобы встретиться взглядом с серыми глазами. – Остановись! Замри!

Она послушно зависла в воздухе, забыв даже удивиться.

А через миг её плеч коснулись его руки.

Не увлекая вниз – лишь закружив безумной каруселью вокруг разгорающегося пожара внизу живота.

Впрочем, глаза, любимые глаза тоже пылали таким родным пламенем. В нём бушевало море страстей, со всей красотой и всеми монстрами, таящимися в неизведанных глубинах. А крепкие объятия обещали хранить от всего мира.

– Любимая?.. – в теплом голосе чудился вопрос. Не к Лине, как ей показалось. Он словно спрашивал себя самого. И сомнение это было понятным. Бесконечный, но такой краткий миг блаженного забвения минул, она вспомнила всё.

Вспомнила даже о том, причём здесь хомячки.

И о привороте, «зове чайки», внушившем ему любовь.

– Не спеши… – Лина едва заметно напряглась, отталкивая. Пока он – не человек, у него совсем нет выбора. Нужно ждать.

– Да… тороплю… прости… – он сам немного отстранился, пронзая дикой болью потери. Совершенно нелогичной потери – сама ведь отталкивала? Да и вот же он, совсем рядом, даже объятий не разомкнул – но между ними скользил холодный воздух, и прикосновения его резали и рвали в клочья. Не тело, но душу.

Кружение остановилось, они замерли в безликом мареве. Всё также глядя другдругу в глаза, но сияние в них остывало – ещё чуть-чуть и изморозь покроет радужку. По телу тоже ползли и ветвились ручейки холода.

{Зато вокруг разгоралось жестокое пламя, подступая с каждым биением сердца, – ещё немного и, обледеневшие, они рассыплются на миллион осколков}.

Её губы дрогнули первыми, а затем едва сдерживаемые слёзы вылились в озноб. Коротенькие волоски по всему телу поднялись, как иглы у испуганного ежа, хотелось свернуться клубком и спрятать нос, и никого не видеть, и бить молниями любого, кто решится потревожить.

– Ты совсем замерзла! – изумился Филипп и обнял крепче, заставляя захлебнуться ознобом – выдох получился рваным, судорожным, а лёд в душе растаял от пламени любимого и покатился слезами.

Горячие руки скользили по телу, обволакивая теплом, словно укутывая тёплым пледом.

– Прости… прости, я ничего не могу поделать… я люблю тебя, – шептали губы в волосы за ухом. – И я не хочу, чтобы это менялось… – жаркий шепот пьянил и кружил голову.

Только сейчас Лина заметила, что полностью обнажена, что и на Филиппе, её чудесном неманьяке, нет привычной серой хламиды, и её пальцы свободно оглаживают сильную спину. От этого она вспыхнула: сначала, мгновением раньше – загорелись щёки, а затем внизу живота взорвался жаркий клубок, отдаваясь искрами в глазах, разрядами на кончиках волос. Она пронзила дёрнувшегося мужчину тысячами маленьких молний, и зрачки его глаз расширились, оставив лишь узкий серый ободок.