Книга Подарок для Императора, страница 91 – Алиша Михайлова

— Я закрывал глаза на ваши интриги при дворе. Считал это платой за ваш ум. Я не обращал внимания на ваше высокомерие с подчинёнными. Считал это следствием компетентности. Я годами игнорировал шепотки о том, что вы больше заняты укреплением собственной власти, чем укреплением стен. Потому что вы были эффективны. Потому что вы ловили шпионов. Потому что я верил, что в конечном счёте вы служите империи.

«А ещё потому, что у меня не было другого», — пронеслось у меня в голове, и от этой мысли стало вдруг не по себе. Я смотрела на его профиль, напряжённый и жёсткий, и видела не просто разгневанного повелителя. Я видела человека, который слишком долго держал на плечах шаткую конструкцию, зная, что один из её ключевых камней с трещиной. И теперь этот камень выбили. И ему одновременно и больно, и… освободительно.

Он сделал шаг от стола, и его тень, отбрасываемая неестественно ярким, холодным светом магии, накрыла побелевшего Виктора.

— А вы вместо того, чтобы заниматься своей прямой обязанностью, ловить Зарека и охранять мою жизнь, вы устраиваете ЦИРК, — последнее слово он выплюнул с таким ледяным презрением, что даже Каэль перестал улыбаться. — Вы тратите время, ресурсы и, как я вижу, фантазию,на то, чтобы публично унизить и выставить идиоткой того, кого я сам поставил на её место. Моё решение. Мою волю. Вы решили вступить со мной в войну на территории моего же двора, думая, что я этого не замечу? Это и есть ваш ответ на угрозу Теневого Змея? Позолоченный шутовской наряд? Это ваш последний подарок мне, Виктор?

В его словах «кого я сам поставил» прозвучало что-то большее, чем защита решения. Прогремел низкий, басовитый отзвук собственности. «Моё». Моя воля. Мой выбор. Моя… проблема. И тронуть её, значит тронуть его самого. И хотя он был в ярости на меня за этот спектакль, вся мощь его гнева обрушилась на того, кто посмел оспорить его право на этот выбор. На того, кто поставил под угрозу не просто телохранителя, а его, Арриона, авторитет, выставив его суждение дурацким через этот дурацкий доспех. И в этом была странная, извращённая защита.

В зале не дышали. Виктор стоял, будто его били плетью. Каждое слово Арриона сдирало с него слой за слоем, покров лояльности, маску компетентности, оставляя голое, тщеславное ничтожество.

— Вы остаётесь командором до конца бала. Чтобы никто не сказал, что я нарушаю данное мной же слово о стабильности перед послами. Но на рассвете после него, — отчеканил Аррион, — Вы отбываете на ревизию дальних арсеналов у Чёрных скал. С караваном обоза. Без свиты. Вы лично пересчитаете каждое копьё, каждую стрелу и каждый мешок с гнилой мукой. И пока вы не подпишете акт о полном соответствии, мы больше не увидимся. Всё.

Это был крах. Полный, окончательный и бесповоротный. Не просто перевод. Это было низведение до уровня приказчика, конторской крысы. Публичное изгнание под видом рутинного задания.

Ему давали одну последнюю ночь. Ночь бала. Чтобы он протанцевал её, зная, что каждое па, каждый поклон, это шаг к двери, за которой его ждёт пыльная дорога и вечный стук счётов в руках. Величайшая жестокость Арриона заключалась в этой отсрочке: он давал Виктору время осознать своё падение и либо смириться, либо… попытаться совершить что-то отчаянное. И то, и другое было на руку императору.