Книга Подарок для Императора, страница 178 – Алиша Михайлова

— Удалась финальная нота — эта трогательная, мелодраматичная изморозь. Настоящая «агония в бытовом ключе». И вы, дикарка… — его взгляд скользнул по мне, медленный, тягучий, как патока, и в его изумрудной глубине мелькнуло что-то острое, изучающее, — …Вы великолепны в амплуа истеричной судомойки, разносящей воду по коридорам. Очень… энергично.

Он сделал паузу, и в этот момент его тихий, бархатный голос совершил странную вещь — он не просто звучал, он вытягивал из комнаты все остальные звуки. Гул паники за дверью становился всё призрачнее, словно его затягивало в воронку, пока не осталась только эта давящая, абсолютная тишина. Не пустота, а нечто густое и тяжёлое, будто воздух превратился в сироп.

В этой новоявленной, мёртвой тишине он и сделал шаг вперёд. Бесшумный. От него по полу, казалось, расходились круги — тяжёлые, ощущаемые, вытесняющие собой саму возможность звука.

— Вы так увлечённо играли свои роли, так старались меня обмануть, — продолжил он, и теперь в его бархатном голосе зазвучалалёгкая, ядовитая, почти сожалеющая жалость, — Что даже не заметили, как настоящий зритель уже вошёл в зал. И занял лучшее место. Прямо у вас за спиной.

Он остановился в нескольких шагах. Воздух вокруг него был не просто холодным. Он был мёртвым. Без вибраций, без запаха, будто выхолощенным, простерилизованным. Пространство в миг переставало дышать.

И тут меня накрыло.

Не страх. Знакомое, противное, сверлящее давление в висках, как в Башне Молчания, когда Элиан, закутанный в мои и его грехи, говорил шёпотом о «голосе». Тот же фоновый гул, настойчивый и чужеродный, та же попытка невидимых щупалец чужого сознания скользнуть по скользкому краю моего, найти зацепку. Только раньше это было слабым, искажённым эхом, доносящимся сквозь толщу стен и сломанную психику мальчишки. А сейчас источник стоял в трёх шагах. Дышал. Смотрел. И его взгляд был физическим продолжением того самого гула — холодным, аналитическим, снимающим кожу.

Это было не нападение. Это было присутствие. Массивное, всепроникающее, как тяжёлый, незримый туман, наполняющий лёгкие свинцом. Мой боксёрский инстинкт, всегда нацеленный на движение, на замах, на уклон, забил тревогу тихим, ясным, неумолимым звонком, от которого похолодели ладони: ОПАСНЕЕ ЛЮБОГО КЛИНКА. НЕ УДАР — ВОЗДЕЙСТВИЕ. ТОЧКА ПРИЛОЖЕНИЯ СИЛЫ — НЕ ТЕЛО, А ВОЛЯ. ВРАГ.

— И знаете, что самое смешное? — Зарек слегка склонил голову набок, и этот жест был ужасающе естественным, человеческим, отчего становилось только страшнее. — Это почти сработало. Если бы я был кем-то другим. Если бы я искал слабость в теле, а не в самой идее этого фарса. Ваша ошибка не в плохом гриме или неубедительных криках. Ваша ошибка в том, что вы пытались сыграть унижение. А люди вашей породы, — его глаза сверкнули холодным, безэмоциональным огнём, — Унижаться не умеют. Вы умеете только притворяться. И эта фальшь… она слышна за версту. Так что спасибо за представление. Оно было восхитительно нелепым. И очень, очень показательным.

Мой взгляд инстинктивно метнулся к Арриону. Я искала подтверждение, а нашла больше — нашла знание. Всё, что было в нём секунду назад — размазанный грим, следы слёз от смеха, игра в угасание, все испарилось.

Теперь его лицо было чистым, гладким и холодным, как отполированный лёд. Ни напряжения, ни ярости — только абсолютная,хищная сосредоточенность. Та, что появлялась лишь перед одной угрозой. Из-за которой мы и затеяли весь этот цирк.