Книга Развод и выжженная истинность, страница 61 – Кристина Юраш

Я молчала. Сжала зубы так, что в висках застучала кровь — глухой, упорный барабан паники. Не слушай. Не верь. Это манипуляция. Императорская ловушка.

Но тело предало меня глубоким выдохом. В животе вспыхнуло тепло — то самое, что я ненавидела в себе.

— Теперь я пытаюсь сказать тебе правду, — продолжал он, наклоняясь ближе. Не вторгаясь. Просто становясь ближе. — Теперь я стою на моральных коленях. И молюсь, чтобы ты её услышала… Чтобы в тебе что-то дрогнуло — не разум. Сердце. Чтобы ты услышала не только свои мысли, а правду.

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони — острые, как осколки зеркала, в которое я больше не смотрела. Не дрогни. Не сдавайся. Ты видела Бонетту на его коленях. Ты слышала её голос: «Мой император…»

— Но ты не видишь ничего, кроме «измены», — его голос стал тише. Больнее. — Как тогда я в тронном зале. Я видел только «измену». Потому что боялся тебя потерять больше всего на свете. Потому что каждый день думал о тебе… Потому что гнал солдат на смерть, зная, что каждая победа приближает твой поцелуй…

«Гнал солдат на смерть ради поцелуя».

Фраза провернулась внутри, как ключ. Что-то внутри щёлкнуло. Не доверие. Не прощение. Просто… трещина во льду. И сквозь неё — холодный ветер правды, от которого перехватило дыхание.

Я попыталась сглотнуть. Горло сжала рука — невидимая, ледяная. Он говорит правду. Он всегда говорил правду. А ты не дослушала.

— Ну что ж, — Гельд усмехнулся. Горько. Устало. — Я считаю, что наказание достойное. Теперь на твоём месте я…

— Я что-то не вижу, чтобы ты стоял наколенях перед всем тронным залом и терпел насмешки, — буркнула я, чувствуя, как внутри что-то пошатнулось. Не стена обиды. Доверие к себе. Тот самый фундамент, на котором я строила свою правоту. А теперь он треснул — и под ним зияла бездна: а вдруг я ошиблась?

Гельд откинулся на спинку кресла. Его пальцы сжали подлокотник — когти прорезали дерево, оставляя чёрные царапины.

— Ммм, — многозначительно протянул он. — А ты думаешь, сплетни во дворце не распространяются? Что император забросил все государственные дела, занимается ими урывками, отказался принять послов из Самраи — тех самых, с кем воевал девять месяцев — а всё ради того, чтобы лишнюю минуту провести рядом с женщиной, которая смотрит на него как на палача?

Он поднял раненую руку. Кровь снова потекла по запястью — чёрная, густая, живая.

— Они шепчутся за моей спиной, Корианна. Говорят: «Император сошёл с ума. Бросил трон ради больной женщины». А я слушаю — и молчу. Потому что каждый их шёпот — это цена за то, чтобы ты снова взглянула на меня без ненависти.

Он протянул мне руку. Рана зияла — открытая, уязвимая, честная.

— Это мои колени. Не каменные плиты тронного зала. А моё достоинство. Моя гордость. Моя императорская честь. Я положил их к твоим ногам — и ты даже не заметила.

Мои пальцы сами потянулись к ране. Дрожащие. Предательские.

— Ты просто пытаешься мной манипулировать. Неужели ты настолько отчаялся? — прошептала я, глядя на его рану и свои дрожащие пальцы. — Никто не знает, что я чувствовала, кроме меня самой. Тем более что я не сидела на коленях у мага… А Бонетта сидела на твоих. И это видела не только я. Весь двор. Каждый придворный, каждая служанка, каждый стражник у дверей.

Я резко подняла на него глаза. В горле стоял ком — не из слёз. Из льда. Льда, который я сама вырастила за девять месяцев проклятия, чтобы не сгореть дотла.