Онлайн книга «Китаянка на картине»
|
Прошли годы. Нань Гуан больше не лепетал. Он превратился в очаровательного юношу, к тому же говорящего на двух языках. Талант его матери наконец признали. Она смогла зарабатывать на жизнь своим искусством и преуспеть за границей, что позволило нам часто видеться с нею. Потом жизнь взяла свое… Уже давно у нас нет сил ездить в Китай. Мы слишком старые. Часто принимаем Лянь с ее семьей, и каждый их приезд — огромная радость для всех. Я чувствую себя умиротворенной сейчас, на закате земного пути, сидя перед триптихом. Пришел наш час уйти в небытие. Мы сообщили Лянь нашу последнюю волю. С этим я тороплюсь — теперь, когда все дела приведены в порядок, раскрыть то, что останется от нас… после великой мистерии жизни. Да, мы уходим с миром, с душой, легкой как ветер. Память о нас да пребудет. Возможности наши волей природы уменьшаются с годами, кроме одной — способности любить. Протекла чреда дней нашей жизни — а любовь осталась. Душа не обрастает морщинами. Она вне времени, вне пространства. Она поддерживает нас, восхищает нас, согревает в том вихре, какой и есть жизнь, никогда не изменяя и не слабея. Она — страж наших соединившихся судеб; она у истоков одного и того же порыва, заставившего наши сердца биться в унисон. Когда мы покинем этот мир, здесь, среди суеты земной, Лянь продаст дом, как и предусмотрено, со всей обстановкой и личными предметами. Включая картину. Особенно картину. Она обязалась так поступить. Знаю, что мы можем доверять ей. Она сдержит слово. Так надо. Без сомнения. «Чему до́лжно быть, то да сбудется», — сказал бы Премудрый. Яншо 23 июня 2002 года Гийом Лежа рядом под лопастями вентилятора, выточенными из тикового дерева, мы растерянно любуемся картинами. Я внимательно исследую их взглядом, стараюсь вникнуть в их смысл. На одной — река Ли, ее спокойные мраморные воды испещрены множеством мельчайших рясок, отливающих то фисташково-зеленым, то нежно-розовым, а вдали виднеется другой берег — и рисовые поля там сверкают, словно мозаика из тысяч разбитых зеркал. На другой — местечко Яншо и его домики с мягко изогнутыми и лакированными кровлями, какими они были лет пятьдесят назад. Эти картины прекрасны до совершенства. Тот же характер мазка, что и на нашей. На меня накатывает волнение оттого, что теперь ими можно полюбоваться всеми вместе. Очарование местечка выписано так, будто ты и впрямь там, внутри. Краски, необычайно живые, контрастируют друг с другом, даже пресыщают; детали до странности точны, отблески нарисованы со всей тщательностью. Работа высочайшего качества. К тому же задуманная восхитительной художницей! Я и мысли не допускал, что живописцем окажется та самая прелестная китаянка с нашей картины! Вспомнив, какие штампы роились в моей голове, сам прыскаю со смеху: художник — тощий старик, он в нелепой синей холщовой куртке, для него слишком широкой, весь в морщинах, щеки впалые, а скулы выдающиеся. Еще я нафантазировал себе, что он хвастливо тащит за собой козла, чья шкура свалялась и пожелтела так же, как и его редкие волосы на затылке, спадающие слева и справа крысиными хвостиками на хрупкие плечи. Так я себе его воображал — с вдохновенным лицом и прямодушной улыбкой. Я думал о том, каким было его прошлое — ведь он пережил гражданскую войну, вторжение японцев, Великий поход и приход к власти Мао Цзэдуна. Я говорил себе, что он наверняка пережил и Большой скачок, и ставшие его результатом голод и неурожаи, кампанию политической либерализации, известную как Сто цветов, Культурную революцию… [23]Как видите, чего-чего, а фантазии у меня в избытке! |