Онлайн книга «Китаянка на картине»
|
На самом верху, на чердаке — корзины с новым урожаем риса, почти прозрачного. За жильем располагались крошечные дворики. Там хранились дрова и другие припасы. Оттуда лестница вела на кухни, доверху набитые ящиками со съестным: клубнями таро, жожоба, семенами лотоса или тыквы. Там, на переполненных полках, томились банки с толченым перцем, замаринованной свининой, сушеными грибами. За ними таились еще и горшки с пряностями и приправами, которых я не знала, и котелки — в таких кипятили воду. А в довершение всего поселок окружала настоящая сельская местность, божественно прекрасная, с геометрически правильными полями обработанных земель и чайных садов — они выглядели как пейзаж, достойный самых прекрасных эстампов. Я снова вижу, как иду по восхитительным «мостикам ветра и дождя» и не устаю от созерцания столетних колес. Они обеспечивали ирригацию, ритмично, глухо и монотонно перекачивая плескавшуюся воду. И я слышу мелодичные песни чудесного народа и ритмичные пляски играющих на лушэне… «Слушай, маленькая сестренка, слушай, как этот инструмент помогает рису расти», — бормотали они мне на ушко. И еще я отнюдь не забыла ни звяканья старинных медных колокольчиков пагоды, когда их раскачивает ветерок, ни нежного щебета соловья. Старейшина так возлюбил его, что никогда не расставался с ним. Он уносил его с собой, уходя в поля на заре… * * * — Мэл? — шепчет Гийом, прерывая мои мечтания. Я оборачиваюсь, меня слишком резко вернули издалека. У него в руках толстенная лупа. — Ты как думаешь, это в какие времена нарисовали? — спрашивает он своим глубоким голосом, в котором слышится легкий бретонский акцент. — Кажется, сравнительно давно, если приглядеться, видишь, тут маленькие трещинки. Спрошу у Лизы. Она наверняка сможет датировать точно, — отвечаю я, чуть касаясь ямочки в углу его рта. — А лупа что-нибудь новое тебе сообщила? — Почти ничего. Часы те же самые. Это невероятно — отец убедил меня, что они существуют в единственном экземпляре. На последних словах его голос повышается и замирает. Он смотрит на меня невидящим взором, растерянный, сжав зубы. Покусывает губы, скрывая недовольную и хмурую гримасу. Я читаю на его лице бесконечное разочарование. И рану. Его обманули, нарассказывали всякого вздора. Ставлю стакан, который до этого рассеянно вертела в руках. Крепко обнимаю Гийома, его внезапная ранимость волнует меня, и я убаюкиваю его. На его волосах, которые я взъерошиваю, шелковистых как у ребенка, играют косые лучи средиземноморского солнца — они озаряют его нежные прожилки. Он вздыхает, стараясь прийти в себя. Внезапно выпрямляется, высвобождается и встает. И всем телом рванувшись вперед, вскакивает с яростью: — Мелисанда, больше всего на свете папа ненавидел ложь! Я не могу поверить, что он солгал мне. Он не мог просто так взять и сказать не подумав. Уверяю тебя! Да к тому же мне… А с каким гордым видом он застегнул свои часы у меня на запястье. Он теперь быстро ходит туда-сюда, не в силах спокойно усесться, его собственная агрессивность очень печалит его самого, и вот он мерит шагами гостиную, точно запертый в клетку медведь, подбрасывая лупу в руке. Наконец он поворачивается к окну, застывая в раздумье, — что-то просчитывает про себя. Тут возможны две гипотезы: либо его отца околпачили, либо часы Гийома и часы с картины действительно одни и те же. Он в таком замешательстве, что я решаю все-таки выбрать первый вариант. Второй слишком маловероятен… |