Книга Теневая палитра, страница 87 – Тери Нова

И дело было вовсе не в подарках и чем-нибудь материальном, я вспоминал времена, когда мог гонять мяч по двору, пока не стемнеет и мамин силуэт не мелькнет в окне, чтобы подать сигнал: пора домой. Мои легкие сжимались от боли, прямо как тогда, под водой, а глаза отказывались видеть окружающее пространство, покрываясь слоем застывшей влаги. Я ненавидел Рождество и все семейные праздники, потому что у меня не было никого, с кем можно было бы уютно устроиться перед камином. Вся моя семья была уничтожена, зияющая пустота пришла на то место, где должны были скапливаться счастливые воспоминания. Я не помнил ничего, кроме боли, крови и смерти, холодной воды, криков ужаса и застывших глаз.

– Вижу, ты переполнен желанием отмывать бойцовский ринг. – Со смешком полковник Роддс опустился на железную скамью рядом со мной. Он пихнул мое колено своим. – Почему ты до сих пор торчишь здесь, когда я велел вам всем убираться?

– Это был приказ? – спросил я с ноткой озорства, чтобы скрыть грусть в своем голосе.

– Как будто вы, малолетние засранцы, слушаете мои приказы, – усмехнулся полковник.

– Тогда я предпочел бы посидеть здесь.

Некоторое время мы оба молчали, снег за окном превратился в сплошное белое полотно, закрывающее вид на серое сумрачное небо. Снежинки ударялись о деревянные рамы и стекло, что обычно бы вызвало лишь головную боль, но сегодня дребезжание, вызванное этим столкновением твердой поверхности со стихией, подобно дрожащим струнам успокаивало нервы. В комнате, в которой я жил, окна были больше, и звук был бы не такой, он бы только раздражал уши, поэтому я оставался прикованным к месту в попытке утихомирить мрачное настроение.

– Знаешь, я тоже порой грущу, и это нормально, – нетипично для себя проговорил Роддс. – Мне жаль, что тебе пришлось пережить так много для обычного ребенка, но есть вещи, которые уже никак не исправить.

– О чем вы грустите? – спросил я, не желая, чтобы разговор прекратился и я снова остался один.

Мне нравилось разговаривать с полковником, он стал для меня кем-то вроде отца. Для нас всех. Он спас нас в конце концов, поэтому мы тянулись к нему, как первые ростки тянутся к солнцу после долгой зимы.

– Скорее, о ком, – сказал Роддс после недолгого молчания. – У меня тоже была семья, но тот мир, в котором мы живем, слишком жесток для невинных людей. Иногда мы отказываемся от чего-то не по своей воле, иногда это отбирают силой, такова жизнь.

– И какой из двух случаев ваш? – я перевел на него взгляд, уловив проблеск душевной боли. На занятиях нас учили различать эмоции на лицах людей, улавливать телодвижения и мимику, поэтому я смог бы распознать скорбь, если бы это была она. Может быть, во мне самом и было мало места для полного диапазона эмоций, но в чтении других я был силен в свои пятнадцать.

– Некоторые вещи делают нас уязвимыми, Джош. Такие как семья, например. Сколько бы тренировок по контролю над собственным разумом ты ни пережил, рано или поздно случится нечто, что вырвет из тебя душу и вывернет ее наизнанку. Тебе повезло в некотором смысле. – Он замолчал, и я почти рассмеялся.

Ну да, какая гребаная удача – потерять всю свою семью и попасть в лапы торговцев плотью. А потом оказаться в положении, когда стены слишком тесные, а мир вокруг слишком огромный, чтобы быть в нем одиноким подростком, почти забывшим о том, какой должна быть нормальная жизнь. Вот такая уродливая изнанка долбаного мира.