Книга Знакомьтесь! Ваша дочь, босс, страница 4 – Галина Колоскова

– Никуда не выпускать! – бросает он через плечо, и два бугая в костюмах кивают с каменными лицами.

– Ой, Кондрат Евгеньевич, – кокетливо перебиваю его, – а выйти в садик, полюбоваться на ваши стриженые кусты в форме единорогов можно? Или это приравнивается к побегу?

Он оборачивается. С удовлетворением наблюдаю в его глазах смесь ярости и растерянности, ради которой я всё и затевала.

– Василиса, – он произносит моё имя так, будто это не имя вовсе, а объявление о чрезвычайном положении, – сиди тихо. Не усложняй.

– Я всегда тихая, как мышь, – улыбаюсь во всю ширь белоснежного рта, хвалюсь работой любимого стоматолога. – Вы сами всегда говорили: «Василиса, ты подкрадываешься так тихо, что я пугаюсь». Помните?

Он что-то бормочет себе под нос и удаляется вглубь особняка, видимо, искать спасения в телефоне и рабочих письмах. А я отправляюсь на экскурсию.

Господи, это же надо! Золотые краны в ванной. В прямом смысле золотые. Я подношу к одному Агнию.

– Смотри, доча, – шепчу ей на ухо, – это то, ради чего твой папа пропадал на работе сутками, пока мама пыталась понять, она беременна или всё-таки нет.

Проходим в гостиную. Мебель белая, кожаная, стерильная. Прямо как в операционной. Я невольно прижимаю к себе Агнию – вдруг на этом диване доктор забыл пару скальпелей? Решаю, тут можно сидеть простым смертным или всё для показа? На стене висит картина – мазня абстракциониста, на покупкукоторой наверняка ушло денег, как на моё содержание за несколько лет.

– Нравится? – спрашиваю я у дочери. Поясняю: – Это инвестиция. В отличие от тебя. Ты, милая, для отца чистая статья расходов.

Она недовольно смотрит на цветную мазню и срыгивает. Принимаю это как художественную критику. Соглашаюсь:

– Ты совершенно права! Сухарь, женатый на своей работе и в быту – холодны лёд с непонятным вкусом.

Самое интересное начинается вечером. Моя тихая, спокойная девочка вдруг понимает, что её выдернули из уютной кроватки и привезли в музей холодного великолепия. И ей это совершенно не нравится.

Она плачет. Не то чтобы очень громко, но с надрывом. С таким монотонным, нудным поскуливанием, высасывающим нервы из неспокойной души. Хожу с Агнией по богатой тюрьме, качаю, напеваю песенки, но она непреклонна. Малышке не нравятся эти стены. И я её понимаю.

Проходит час. Второй. Агния немного успокаивается, если гуляем по коридору недалеко от отца. Из кабинета доносится нервный стук по клавиатуре. Потом он стихает. Дверь приоткрывается, и в щели возникает Кондрат. Он уже без пиджака, галстук растрёпан, волосы встали дыбом.

– Она что, всё время будет орать? – спрашивает он, но в голосе не злость, а отчаяние. Не ярость холодного бесчувственного монстра, а нечто настоящее человеческое.

– Это не ор, – возражаю я мягко, – а громкое мнение по поводу интерьера. Агнии не нравится абстракционизм. Я же говорила, она натура тонкая, чувствующая фальшь в любом проявлении.

Он подводит глаза в потолок. Напрасно. Скоро сам убедится, что я не вру.

– Не может же она плакать просто так!

– Может, – улыбаюсь в ответ. – У неё, знаете ли, ваш характер. Упрямый. Добьётся своего – успокоится.

Он смотрит на меня, потом на красное, сморщенное личико дочери. Я вижу, как в его глазах что-то происходит. Там появляется не раздражение. Не ярость. Что-то другое. Тревога. Щемящая, странная тревога, которую испытываешь, если не можешь помочь маленьким, беззащитным.