Книга Время сержанта Николаева, страница 122 – Анатолий Бузулукский

— Здрасьте, — вежливо сказал Козелоков.

— А что вы в очках? Сними, посмотри направо, — сказал Валерий Андреич и опять принялся слушать, оказывается, женское некосноязычное звучание.

— Да жарко, — начал было Козелоков, но опомнился от остатков мысли и воистину повернулся очень осторожно, направо, в движении сдергивая очки.

Там, у кромки Невского проспекта, свободолюбиво переминались на месте и примыкали к митингу как его полуоторванное крыло черные и молодые люди. Их было (хотя Козелоков и прищурился от внезапного просветления мира), наверное, с сотню. Они смеялись, но прилично, кажется, только ему. На них все сидело черное и, главное, черные солнцезащитные очки, такие же допотопные, какие всунула ему теща. Их челки, крашеные и всклокоченные, или их бритые, в прыщиках, лбы были удивительно отроческим порождением. Козелоков любил пригожую юность.

— Видишь, фашисты тебя за своего приняли, — глядя в другую сторону, сказал Валерий Андреич. — Не смотри на них долго.

Козелоков растерянно подчинился. Он никогда, даже будучи профессиональным членом СП, не видел живых фашистов. Он спросил, напрасно осмелев:

— Может быть, это они?

— Все может быть, — опять круглым профилем — Валерий Андреич. — Однако митинг совершенно неуправляем. Какие-то черви повылазили наружу. А наших мало. Трусы.

Козелокову стало самолюбиво от того, что он наш, но не трус. Он начал предаваться митингу, чтоб найти себя в нем, то есть освоиться со страхом непривычности. Во-первых, он уяснил, что тьма милиционеров тоже прислушивалась к внутренней смуте и была “за” льющиеся речи. После женщины Козелоков рассмотрел у микрофонов человека с рабочим лицом — какого-то литобъединенца. К сожалению, акустика поднебесной площади или так устроенные усилители доносили не все фразы, а только избранные, отредактированные поднявшимися со всех сторон(такое случается на перекрестках) воздушными полями. Козелоков услышал басовитую с рождения и мстительную колоратуру: “Они убили нашего драгоценного поэта Маяковского. Они убили нашего русского любимца — Сергея Есенина. Они... (здесь воздух разъединил историю, но Козелоков уже трясся от нагнетания). Теперь они посмели поднять гадостную руку на целую череду наших современных... на цвет нации... Но мы знаем, кто они... Рабочий класс”.

Пространство теперь колосилось, как степь, и даже выбрасывало из себя чересчур высокие злаки, на которых было написано кириллицей — в основном белой по кумачу.

— У...у...у... — одобрительно завывало на площади, как метель.

Может быть, это лабиализованное “у” и замыкало всю членораздельность оратора, догадывался Козелоков и раздвигал себе у одного уха ушную раковину, держась как раз за козелок и противозавиток. Козелоков знал этимологию своей фамилии и питал на ее счет суеверное предзнаменование. Он надеялся, что ухо в человеке как его прообраз играет неизгладимую роль, то есть то, что вырезано из уха, своевременно отразится на зигзагах судьбы. А вы понимаете, что такое для писателя магия прообраза? Может быть, на то, что Козелоков стал писателем, повлияли именно его “ушная” фамилия и именно созвучие ее с именем самого барометрического компонента Уха.

Козелоков, справившись с философией момента, оглянулся теперь налево и не то чтобы не увидел приплюснутый профиль Валерия Андреича, но потерял самого Валерия Андреича. Возможно, Валерий Андреич где-то здесь отмечает явку, может быть, он и сегодня сокровенный функционер? Слева были профили тоже поразительной брезгливости, особенно отличались мужчины в беретах (несмотря на зной) и с бородками, они всегда уповали на вежливую среду обитания. Нет, думали они, Ленинград подменили. В Ленинграде больше не будет культурной революции, но здесь вполне может грянуть бескультурный бунт. Козелоков не различал их как профессиональных литераторов, но где-то уже встречал. Возможно, это приезжая радетельная интеллигенция. Присутствовало многочисленное красивое и имеющее свою двойную бухгалтерию студенчество, преимущественно гикающие девки. Козелоков любил в женщине отсутствие музы. Он думал, что студенты ради того, чтобы не сдавать очередную сессию, готовы затоптать, заулюлюкатьлюбой существующий общественный строй. Козелоков верил, что умный человек митингует не ради пользы жизнеустройства, а ради личного удовольствия каверзой, ради шабаша, по которому, что ни говорите, нет-нет да и затоскует начитанная душа.