Книга Время сержанта Николаева, страница 117 – Анатолий Бузулукский

Как бы вам представить, как он писал? Без сарказма — он его не терпел, без слащавости, которую великолепно чуял, без тревоги за мир, народ или совесть, то есть он был отъявленный пейзажист людей, как он думал. И они сами не замечали собственные мерзости, когда он изображал их, как солнечный луч в парке или освещенные уходящим закатом камни и бревна на берегу уже темного озера; или как длинный изумрудный Север; или как осеннюю распутицу в прекрасных нарывах грязи; или как после дождя; или как лунные пятна на дне снежной лощинки. Он верил, что так уже писали, но иначе не мог, а приобретенная манера, бывшая в употреблении, не смущала его вторичностью: он накопил понимание, что вторичность не бывает в другое, новое время — новые стесняются ее употреблять, потому что это очень легко и разъято. Вот подражание относительным современникам — это гнусность и нечистоплотность.

Жена была с розовым румянцем по любому поводу и говорила, что еле его дождалась. Теща, в связи с всеобщими страхами горя такими же пунцовыми гипертоническими и пухлыми скулами, ушла на кухню с кульками и, ссыпая там в блюда разноцветную черешню, возмущенно сокрушалась тому же, что и дочь. Козелоков, как писатель, боготворил любое единодушие в семье, иначе захиреет последняя цивилизация. У жены была (от матери) извилистая и пышная белая фигурав непродираемых прозрачных волосиках, и, на первый взгляд, жена производила неприветливое впечатление, но в семью нагнетала ласковость.

Из сокрушений тещи Козелоков, в открытой ванной моющий руки после плутаний по инфекционному большому городу, понял, что сегодняшнее естественное убийство среди организмов писателей уже совершено. Он не расслышал, кто же на сей раз, но сильно почувствовал, что теща произносила с облегчением и жена вздыхала пройденно, он тоже умиротворился, так как остатки дня можно было жить без повышенной боеготовности. Он прошел на кухню, где сегодня еще не обедал, а теперь мог спокойно положить кусок в рот. Оказывается, родственники уже были сыты и теперь сидели по бокам и смотрели, как он насыщается. Козелоков любил овощи, салаты и бульон — они не только вкусны, несмотря на наполненность нитратами, но и великолепно снимают стрессы. Пока он ел, говорили теперь уже о приятном — свершившемся сегодня.

— Звонил Валерий Андреич, — оглядывая аппетит мужа, передавала Анджела, сидящая с сомкнутыми ногами, которые еще стекали приятными наростами со всех краев табуретки. — Я не разобрала, кто именно. Но он несколько раз повторил, что на этот раз — новенький, не член Союза, что он вообще никому не известен, только некоторым сотрудникам “Невы”, что он ни разу не печатался и ему нет тридцати. Бузуруцкий или Бузулуцкий, что ли.

— Да-да, — подтвердила теща, у которой был параллельный телефон. — Какой-то молодой человек со множеством “у” и на “ий”. Подумать только, они принялись за начинающих!

Ее восклицание было полно надежды желаемого расчета: авось, направление духовного смерча изменится, и теперь, удовлетворившись членами, примутся за других, от которых, по мнению тещи члена СП, и происходит вся беда; именно они, бездарные пачкуны и писаки, которых никто и никогда не будет знать, спровоцировали эту мясорубку своим беспросветным нахальством и убогостью слова, которое, естественно, никто не пропустит. Это они направили гнев тупой демократии на благословенную писательскую организацию. Ольга Олеговна верила гонорарам зятя и наблюдала, как тяжело ему давалась каторга опубликования. Она была знакома через телефон с галантными и рассудительными голосами профессиональных мастеров. Она не застала непризнания зятя.