Книга Антипитерская проза, страница 76 – Анатолий Бузулукский

— Не переступайте порога! Умоляю вас! Это чудовищная провокация! — кликушествовал невидимый фальцет. — Это провокация века!

— Это — подстава, братцы! — пропел казачий баритон.

— Да нет же! — растерялся Новочадов. — Это правда! Это осознанная необходимость!

Его растерянность заметили и оценили.

— Зачем же ты так, Рома? — услышал Новочадов плотный, какой-то не писательский бас.

Новочадов обратил внимание на то, что в толпу писателей затесалось много и не писателей —рослых, в черных вязаных шапочках.

— Бейте его! Бейте! Он провокатор!

Новочадов смежил веки, потому что понял, что в следующее мгновение его свалит с ног профессиональный тумак обладателя неписательского баса. Так оно и произошло.

Новочадов падал и чувствовал, что у него сиротливо, пронзительно заболело левое ухо. Первая боль была такой сильной, что последующая его уже не интересовала. Он прикрывал зубы от ботинок, потому что знал, что на протезы у него в ближайшее время денег не найдется, а без зубов он будет выглядеть дурак дураком. Он думал: кто же его теперь мутузит — писатели или не писатели? Кажется, били и те, и другие. Удары становились все слабее и все никчемнее. Он гадал: бьет ли Колонистов или покатывается в сторонке?

— Провокация не пройдет! Провокация не пройдет! «Зенит» — чемпион! — в унисон скандировала масса людей.

— Питерцы — не дублинцы! Питерцы — не дублинцы! — преломлялось эхо о купол промозглого неба.

...Гайдебуров битого Новочадова вез домой к Марии. Несостоявшийся мессия лежал на заднем сиденье автомобиля, сложив изуродованную голову на колени гражданской жены. Сквозь мучительную дремоту Новочадов представлял, что Мария с кроткой жалостью сидит у него в ногах. Воображение длилось долго и благостно. Рядом с Марией ему мерещился узколицый, пожилой, близкий человек. Он подпирал свой загорелый морщинистый лоб аккуратной темпераментной ладонью. Он успокаивал Новочадова, как учитель ученика, справедливым утробным внушением: «Люди теперь разлюбили литературу, потому что стали противны друг другу. Читать про то, как живут и умирают другие люди, как они наслаждаются и ненавидят, какие их посещают мысли, — стало занятием бесплодным и даже презренным. Какой смысл в литературе, когда интерес к человеку исчез?!»

Новочадов неразличимо улыбался. Мария равномерно хныкала.

— Там был молодой Болотин. Я узнал его охранников, — произнес Гайдебуров в темный салон. — Верзилы в вязаных шапочках.

— Вера звонила, — сказала Мария.

Гайдебуров не отвечал, сосредоточившись на дождливой дороге.

Накануне экстренного визита президента в Санкт-Петербург Петр Петрович Куракин полетел-таки со своей уважаемой должности в тартарары.

Это случилось в тот момент, когда власть в городе делала себе операцию по перемене пола. Преображенной власти мужланистый ерник Куракин был не к лицу. В обществе ходили разговоры о том, что мужское начало в России выродилось и что Россию спасет женский, матриархальный, прагматичный подход к делу.

Правда, отставка не очень-то расстроила самого Куракина. По крайней мере, не стала для него громом среди ясного неба. Он был в курсе всех подковерных схваток, в курсе новых, провозглашенных очистительными тенденций. Более того, он сам загодя с присущим ему остроумием подготавливал свой уход. Например, он выступил с инициативой передать часть функций своего ведомства комитету Бабушки, чем весьма польстил ей, но что впоследствии не спасло ее от обструкции. На день рождения Бабушки он преподнес ей большой букет хризантем цвета платины, чем опять обезоружил опытную чиновницу до последней, какой-то домашней степени растерянности. Он перестал публично подтрунивать над «культурным» вице-губернатором, сменил тембр голоса на сиплый и свойский. Однажды даже отправился с ним на тренировку баскетбольного клуба и всю дорогу взволнованно поддерживал энтузиазм высокопоставленного физкультурника. Для своей секретарши Люды, которая не чаяла в боссе души, Петр Петрович добился повышения по службе с одновременной прибавкой к жалованью. Приятными пустячками сеял Куракин добро на прощание.