Книга Антипитерская проза, страница 5 – Анатолий Бузулукский

Мария чувствовала уязвление от таинственности Новочадова, оттого что не могла понять, зачем он с заметным неудовольствием уходит от нее, как будто периодически она становится ему в тягость. Эти приступы одиночества казались ей ненужными и жалкими. Другое дело, когда Новочадов находился в гуще событий, с людьми, когда становился незаменимым, как на этих похоронах тети Жени.

На поминках, когда уже выпили, Мария вдруг с раздражением вспомнила про кутью, шумно отодвинула стул и побежала на кухню. Мария выглядела раздосадованной и брезгливой. С неодобрением она отозвалась о Куракине, который не поехал на кладбище и не присутствовал на поминках. Она надеялась с ним побеседовать и надеялась, вспоминая общее дружное детство, увидеть всех братьев, как и раньше, близкими и равными. Мария думала о том, что, чем больше человек отрывается от семейных традиций, тем больше он опошляется, тем отвратительнее выглядит.

— Мы все-таки родня, тетя Женя все-таки ему родная тетка. Хоть бы рубль на похороны выделил, — негодовала Мария.

— Капитализм, какая теперь родня? — заметила соседка покойной тети Жени.

— Петру Петровичу теперь не до нас. Он человек государственный, занятой, — поддержал Марию с удовольствием Гайдебуров.

— Нельзя так поступать, — не унималась Мария. — Последнюю сегодня тетушку похоронили.

— Маманя, маманя, — хныкал, как маленький, Колька Ермолаев.

— Следующий наш черед, — говорил Гайдебуров.

— Смотрю я на вас и думаю, как вы все-таки похожи друг на друга, — удивлялась соседка.

— Особенно Колька с Куракиным, — подхватил Гайдебуров. — В детстве в деревне тетя Женя кричала Кольку, а прибегал Петька: «Я Колька, я Колька».

— Я Колька, — подтвердил Колька, которому сходство с братьями теперь льстило.

— Теперь не перепутаешь, — говорила соседка. — Коля у нас простой парень, работяга, а Куракин — птица высокого полета.

— Фазан, — сказала Мария.

— Павлин, — поправил Гайдебуров.

— А я воробей, — засмеялся Колька.

— Воробышек, — обняла его Мария и поцеловала в путаную бороду.

— Просто человек умеет нос по ветру держать, — отозвался о Куракине Новочадов.

— Да, нос у него завидный, бордовый. По телевизору не так заметно, гримируют.

— И глаза тоже не белые. Жизнь, наверно, тяжелая.

— Что там на него за дело шьют? Не слышали?

— Шахер-махер. Бюджет пилят. Там ни одного уже без дела не осталось.

— Деловые все стали. Заведут, хвост прижмут и закроют дело.

— Бросьте вы о них. Давайте помянем тетю Женю. Тетя Женя была хорошая.

Новочадов вполголоса пытался объяснить воспаленной, прослезившейся Марии, что от Куракина не следует ждать прилива родственных чувств, что Куракин действительно крупная и популярная в городе персона, что у больших людей душа меняется машинально. Если бы он был шишкой где-нибудь в Урюпинске — это одно дело. Здесь, в Петербурге, и особенно в Москве, всякие там родственные узы — вещь ненужная и обременительная. И потом всякий выход публичного политика на люди должен быть обставлен и оправдан с точки зрения пиара, занимать определенное количество времени согласно протоколу. Честь и хвала Куракину, что он вообще нашел минутку, чтобы появиться здесь и попрощаться с полузабытой теткой, хотя бы немного насупился, вопреки своему знаменитому игривому нраву.