Книга Ковчег-Питер, страница 110 – Анатолий Бузулукский, Анна Смерчек, Вадим Шамшурин, и др.

Дом обрел своего хозяина, думал я. Стал нужным. Никто ведь из нас понятия не имел – что с ним делать? Дядя Витя – старший брат матери – твердил одно: «Продавайте. Зачем мучиться, зачем это старье?» В нежданной инициативе отца все нашли освобождение от свербящей занозы и успокоились.

Отец исправно ездил в деревню два года подряд, весной и осенью, отдавая ремонту отпуск и майские праздники. Один, совершая титанический переход через Восточные Саяны на «Ниве», – машину отец водил всего шестой год, ездил осторожно, медленно. «Ни отдыха, ни лечения», – крякал он, удивляясь самому себе. Перевозил из кызыльской квартиры в деревенскую избу ненужные вещи. Строил большие планы: что отремонтировать сейчас, что в следующий раз, что прикупить, где подстроить. Я ожидал увидеть в Успенке подлаженный дом, аккуратный участок, обитель здравого смысла, перспективы.

Я шел пешком, чутко внимая запахам – сначала сырой земли, пашни, потом зерна, навоза, печного дыма. Здороваясь с деревней. Удивляясь свету в окошках – живут еще люди. Звездному морю – в Петербурге звезд мало. Шел, скользя по ледяной дороге, прислушиваясь к себе: сейчас пекарня, потом лесопилка, вот гараж, вон поляна! Задыхаясь от восторга, как ранним утром в детстве. Ожидая, как и когда-то, встречи – теперь с отцом.

Ставни были заперты – горело лишь боковое оконце кухни. Я отметил разбросанный в разные стороны забор палисадника – некогда белоснежный и весенний. Стукнул ногой в мокрую калитку, вдохнул всегда неизменный, волнующий запах двора. Услышал мелодию радиоприемника за горящим окном. Отец был внутри – ждал моего звонка.

Я ткнулся в сени – заперты. Принялся барабанить в стекло, как всегда барабанили раньше приезжавшие по ночам или утрам мама, папа, дядя Витя: «Отворяйте, свои!»

Раздались шаги и торопливое отцовское:

– Серега, ты что ли?

– Я!

– А чего не звонил, я жду, – обнялись мы.

И тут же радость встречи смазалась: под глазом у отца сиял фингал, широкий и разбрызганный, как клякса.

Мне сразу стало неуютно, заныло внутри. Надавали ему местные, что ли, – молчаливому, непонятному чужаку?

– Что это?

– Ай, – он отмахнулся. – Щепки рубил в первый день, печку растапливал. Одна отлетела. Хорошо, хоть не в глаз!

Я огляделся, сел на стул. Отец давно зазывал меня. Нынешней весной я уже было собрался, но решили – лучше осенью, сделаем побольше, а пока пусть один, пока пусть расчистит площадки.

В первый день своего отпуска я прилетел в Красноярск и без задержек, на первом же автобусе приехал сюда, в деревню. Приехал надолго: сколько надо – столько надо, хоть на весь месяц! Работать приехал, вкалывать. Помогать отцу делать его – и наше важное дело.

На улице, в магазине, в парке – стараюсь не смотреть на детей. Тем более – нельзя ведь. Взглянул, впился глазами – а у мам и пап лица свинцом налились. Я улыбаюсь, а родители негодуют. Нельзя в наше время взрослым дядям маленьких детей разглядывать. Поэтому я каждый раз всем видом показать стараюсь: «И у меня такой же. Мальчуган!..»

Вчера ему два года исполнилось. Два года его не видел.

Она выкладывает его фотографии в соцсетях регулярно. Некоторые мои знакомые пишут: «Опять выложила. Такой хорошенький!»

Я никогда не смотрю. Потому что нельзя. Потому что больно. Да и как можно следить за взрослением своего сына по фотоснимкам? Я его помню тем, месячным. Другого не знаю.