Книга Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать, страница 88 – Бенджамин Гилмер

К счастью, на сцене я буду не один. Для участия в докладе из Мэриона приехал доктор Энгликер. Сначала я познакомлю собравшихся с делом Винса и покажу, как когнитивные предустановки участников процесса переросли в пристрастность. А потом доктор Энгликер расскажет о допущенных в этом случае экспертно-криминалистических ошибках.

– Будете выступать у меня на разогреве, – рассудил он, когда мы ждали своей очереди.

Конференция проходила в большом банкетном зале старинного отеля. Я провел немало времени на похожих медицинских конференциях с точно такими же длинными прямоугольными столами, бутылками воды и дрянным кофе. Обычно я с нетерпением ждал окончания докладов, чтобы отправиться поужинать в более привлекательное место.

Но здесь я был в чужой компании. Юристы были в костюмах. Собственно, и я тоже, но свой я купил в 1990 году на похороны дедушки, и других у меня не было. Стоя за кулисами, я нервно поглядывал на аудиторию. Я врач, а не юрист. Мне вспомнился Винс, путавшийся в процессуальных правилах.

Перед выступлением кто-то вручил мне бокал пива. Я вышел к трибуне, сделал глубокий вдох и посмотрел на свои записи.

– Наверное, мне нужно было стать юристом. На медицинских конференциях пиво не подают, – начал я.

Аудитория доброжелательно рассмеялась, я немного успокоился и начал показывать слайды.

На первом была фотография Альберта Швейцера, играющего на органе. Я сказал, что еще со студенческих лет вдохновляюсь его принципом благоговения перед жизнью, который гласит: «Добро – то, что служит сохранению и развитию жизни, зло есть то, что препятствует жизни или уничтожает ее».

– Хочу задать всем собравшимся простой вопрос. Что такое правозащита? – продолжил я.

Сначала наступила тишина. Было слышно, как кто-то водит вилкой по тарелке. Потом кто-то сдавленно кашлянул. Наконец, высказался молодой человек из первого ряда:

– Правозащитник выступает от лица тех, кто лишен голоса.

Я кивнул и показал следующие четыре слайда: моментальный снимок Винса, печально взирающего из-за решетки; панораму кукурузных полей в окрестностях Кэйн-Крик; старинную фотографию больницы Бротон; мое фото в Габоне в окружении пациентов, сделанное 28 июня 2004 года, в день смерти Долтона Гилмера.

Этими образами я хотел показать, как жизненный путь Винса пересекся с моим собственным.

– Впервые узнав о Винсе Гилмере, я пришел в ужас. О том, чтобы защищать его, не могло быть и речи – мне хотелось быть как можно дальше от него, – проговорил я. – Я необъективно судил о том, что и почему совершил этот человек. Как раз в этом и заключается проблема отношения к психически нездоровым людям в судах и тюрьмах нашей страны.

На следующих слайдах цитировались высказывания разных людей, пытавшихся объяснить случившееся в июне 2004 года, – детектива Мартина, доктора Фикса, Николь Прайс, судьи Лоу, доктора Бюи, меня самого и, наконец, Винса.

– Это похоже на фильм «Расёмон». Каждый рассматривает историю под своим углом зрения, и каждому кажется, что он делает свое дело, – заметил я.

Я продемонстрировал это на собственном примере – перечислил несколько десятков возможных диагнозов Винса, а затем стал исключать их один за другим, объясняя, почему они не подходят.

– Со временем мне пришлось оказаться от своего исходного представления о том, что у случившегося с Винсом есть единственное объяснение. В итоге это было все вместе взятое: черепно-мозговая травма, ПТСР и болезнь Хантингтона. Такая вот триада.