Книга Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать, страница 80 – Бенджамин Гилмер

– Мне все же очень любопытно, как он переваривает это, – проговорила Сара. – Как ты думаешь, что он скажет? И что он собирается делать?

– Не знаю, – ответил я, открыв и закрыв верхний ящик письменного стола брата. В нем не было ничего, что могло бы мне понадобиться. Просто я нервничал. Отец сказал мне, что его ужасает предстоящая операция со вскрытием грудной клетки нараспашку. Будучи капелланом, он много лет помогал людям смириться с неизбежностью конца, но по-настоящему понял их ужас только теперь, когда должен был лечь на операционный стол. «Все будет нормально», – сказал он мне. Но в его глазах был испуг, он понимал, что может умереть. Всю вторую половину дня перед моим мысленным взором стояло его лицо, даже когда мы с Сарой заканчивали записывать наш фрагмент.

– Завтра поговорим, Бенджамин. И, кстати, вот еще что, – сказала Сара.

– Что?

– Пожелай своему папе удачи – от меня.

Операция отца длилась восемь часов и прошла без каких бы то ни было проблем. К его приезду из операционной в палате собралась вся семья. В этой палате отцу предстояло восстанавливаться примерно дней пять. Я обнял мою мачеху Джо. Как медсестра она понимала, что это только начало долгого пути. Пообещав, что вернусь попозже и останусь с папой на ночь, я отправился в офис брата на запись телефонного разговора с Винсом.

Мы с Сарой договорились, что позвоним в Мэрион одновременно, а Винс подключится к нам с тюремного телефона. Таким образом у нас получится своего рода конференц-звонок на троих, а запись сделает Сара.

Когда в назначенное время я набрал номер, Сара уже была на связи. Мы поприветствовали друг друга и дождались характерного сигнала о том, что к нам присоединился Винс. Потом я услышал его дрожащий голос:

– Добрый день, Бенджамин.

– Как вы, доктор Гилмер?

– Странно как-то, мне стало настолько лучше, что это уже не смешно. Я в самом деле, ну, то есть я хочу сказать, что сейчас я уже почти в норме.

Я понимал, что это невозможно, но его голос окреп, настроение повысилось, и он смеялся. До этого мы с Сарой и не представляли, что он способен смеяться. Он звучал, как совершенно другой человек – речь стала быстрее, понятнее и свободнее.

Я сказал, что очень рад узнать, что ему лучше.

– Моим мозгам легчает. После всех этих лет в аду, получить диагноз ДНК, с которым не поспоришь, это вообще чудо какое-то. И это все к лучшему, – произнес Винс.

– Понимаю, диагноз страшный… – начал было я.

– Меня он не пугает. Для меня это… это облегчение.

Я удивился такой позитивной реакции Винса. Мне показалось, что он не осознал всей серьезности ситуации, и объяснил, что болезнь Хантингтона неизлечима и возможна только симптоматическая терапия вроде назначения антидепрессантов. Объяснил, что на самом деле течение этой болезни не переломит ничто. Головной мозг уже поврежден, и его состояние может только ухудшаться.

Но Винс не захотел обсуждать эту тему. Он постоянно переводил разговор на нашу общую любовь к медицине, наших общих пациентов и наше общее увлечение природой. Немного позже, когда Сара принялась рассказывать Винсу, что радиопередачу услышат люди во всех уголках страны, до меня дошло. Не то чтобы он не понимал всей тяжести своего диагноза. Он очень хорошо осознавал это. А хорошее настроение у него потому, что ему наконец поверили, и не только поверили, но еще и смогли доказать, что у него действительно неладно с мозгом.