Книга Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать, страница 14 – Бенджамин Гилмер

Эти люди все еще не знали моего истинного «я». Но это не имело значения, потому что на первом году работы в Кэйн-Крик я убедился в главном: моим пациентам нужен человек, который серьезно относится к их здоровью и выслушивает их. Их слишком часто обманывали, и они уже не верили благим намерениям. Они ценили реальные дела – выписанный рецепт, процедуру УЗИ или дополнительные пятнадцать минут моего пристального внимания. Они нуждались в заботе и добром слове врача, которому можно доверять и даже считать его другом.

Именно поэтому они так любили другого доктора Гилмера. Он был своим. Он посещал их на дому. Он помнил их дни рождения. Он был врачом детской футбольной команды и не просил за это платы. На фоне всего этого тот факт, что сейчас он сидит в тюрьме за убийство, был просто непостижим.

Весь первый год работы в Кэйн-Крик я замечал нечто необычное – казалось, что отца убил не Винс Гилмор, а кто-то еще. Мои пациенты как будто не хотели или не могли поверить в то, что их добрый доктор совершил зло. Когда я время от времени спрашивал их об этом, они, как правило, замыкались в себе.

«Мне просто непонятно. Он же был не из таких», – сказал мне один из местных старожил.

«Стараюсь не задумываться об этом, – ответил другой пациент. – Просто вспоминаю человека, который мне очень помог. Иду к вам на прием и все еще надеюсь увидеть его».

В апреле, когда зацвели цветы, у нас начались проблемы с мышами. Кэйн-Крик стоит в окружении лесов и полей, и клиника стала привлекать этих мелких грызунов. Такие гости нам были не нужны.

Мы перепробовали все: вызывали дератизаторов, ставили мышеловки, отремонтировали стены и двери клиники. И все равно – каждое утро мы убеждались, что на кухне побывали мыши. А Лора однажды увидела одну в приемной.

Не зная, что делать, я в один прекрасный день рассказал об этой проблеме пациентке. Далеко не первой попавшейся – мне не хотелось делать эту мышиную историю достоянием гласности. Но Терри Уорли можно было доверять. Эта приветливая добросердечная женщина была офис-менеджером клиники при Винсе Гилморе и к тому же его близким другом. Я подумал, что, если раскрою ей эту тайну, она может рассказать о моем предшественнике.

– А, и у нас была та же проблема, – проговорила она, когда я простукивал молоточком ее колени, проверяя рефлексы. – Противная мелюзга.

– И что вы делали? Как вы их истребляли?

– Никак. Винс не разрешал их убивать, – сказала она.

– Вы шутите?

– Нет, нисколько. Он не разрешал их травить. Накупил целую кучу щадящих мышеловок, они туда попадали, а он потом относил их обратно в поля.

Этот образ не выходил у меня из головы весь год. Убийца, отбывающий пожизненный срок, бережно держит в руках мышку, а потом выпускает ее в поросшее травой поле.

Я был просто обязан узнать больше.

Далеко не сразу мое любопытство превратилось в страх, переросший в паранойю. Все это копилось, и совокупность вещей, каждая из которых по отдельности наверняка затерялась бы в неумолимом ритме моей новой работы, стала чем-то большим – черным облаком на периферии моего сознания.

Примерно через год я выяснил, что представлял собой заросший сорняком огороженный участок за парковкой нашей клиники.

У меня была привычка выходить подышать свежим воздухом в обеденный перерыв. После нескольких часов, проведенных в кондиционированных смотровых, залитых светом неоновых ламп, летняя жара и влажность на удивление бодрили. По дороге к краю поля, раскинувшегося позади здания клиники, я проходил мимо обнесенного заборчиком участка, который считал бывшим огородом. Дышалось легко и привольно. С помощью Дейдре я даже придумал себе медитативное упражнение: минут на пять сосредотачивал внимание на далеких горах и старался избавиться от всех мыслей об утренних пациентах, их болезнях, страданиях и тревогах. А потом возвращался к работе.