Книга Искатель, 2006 №3, страница 17 – Александр Голиков, Светлана Ермолаева, Вадим Кирпичев, и др.

— Его нет в городе. Он вчера выехал.

— Он мог вернуться.

— Ну, знаете! Вы не имеете права подозревать невинных людей.

— Зато я имею право предполагать, — спокойно заявил Горшков.

— Ну, Сеня, с уловом или без? — Горшков звонил коллеге в уголовный розыск.

— Увы, Евгений Алексеич, Якова — сама невинность, к тому же в прекрасном женском обличье. — Сеня протяжно выдохнул в трубку.

— Красота заманчива, а невинность обманчива, — срифмовал вдруг Горшков. — Считаешь, непричастна?

— Есть такие основания.

— Ну, ладно. Дело наверняка повесят на меня, мои коллеги кто где: один — в больнице, другой — в отпуске. Так что подключайся! Для начала: ломбард, комиссионки, старые барыги. Вдруг выйдем на изделия?

— Вас понял. Есть какие-нибудь предположения?

— Корифей, — так они называли между собой Бориса Николаевича, — говорит что, несомненно, мужчина — по силе и точности удара. Значит, ищем мужчину…

— А если мужчину наняла женщина, скажем, Торопова?

— А это мы узнаем, когда найдем. Пока!

Разумеется, Горшков вполне допускал, что убийство совершилне просто грабитель — они на «мокруху» идут в самых экстремальных ситуациях, если профессионалы. Для того чтобы не наскочить на хозяина или хозяйку, существуют наводчики. Тогда здесь — явный прокол. Непохоже. Вот любовник Тороповой — тут вероятность большая. Деньги и ценности — для отвода глаз. Но у него может быть железное алиби. Значит, и эта версия отпадет как несостоятельная. Хотя любовники нередко освобождают жен от мужей, оставаясь при этом в дураках — если попадаются, конечно. Случайный убийца? Вряд ли. Хозяин был не один, а с женщиной. Кто мог знать, что она не останется на ночь? А если бы осталась? Было бы два трупа? Сеня прав, Якова скорее всего непричастна, нет мотива преступления.

— Яблочко наливное, — шептал отчим, украдкой щипая ее за попку. — Ты не Якова, а Яблокова.

Еве исполнилось тринадцать, когда отчим изнасиловал ее на глазах парализованной матери. Пьяный, он превращался в зверя. Раздвинул коленом ноги, и ей показалось, что тело разрывается надвое. Девочка потеряла сознание. Заявить в милицию или просто заступиться за нее было некому. Как-то вечером пришла тетка — жилистая, смуглолицая до черноты горбунья — и о чем-то долго шепталась с матерью. Мать Евы угасала на глазах. Вскоре ее схоронили. Тетка Ядвига хотела взять девочку к себе, как обещала сестре перед смертью, но отчим грубо выставил ее за дверь.

— Я ее удочерю, — рявкнул он, стоя на пороге.

— Может, в жены возьмешь? — съязвила тетка.

— Ах ты, паскуда горбатая!.. — он угрожающе поднял руку и сделал шаг, но тетка, взметнув юбкой, юркнула за угол.

Ева боялась обоих, ей хотелось бежать куда глаза глядят. Но куда? К кому? Ночью отчим снова, уже по-хозяйски, терзал ее не полностью еще оформившееся тело. Она снова была без сознания.

Через девять дней проводили, как положено, поминки, и отчим напился до беспамятства. Тетка осталась ночевать, и Ева впервые со дня смерти матери уснула крепко и спокойно. Проснувшись утром, не обнаружила в комнате ни тетки, ни отчима. Тетка могла уйти, но где отчим? Девочка поднялась, пошла в сарай за дровами, чтобы растопить печь. Открыла дверь, ноги подкосились, и она завыла вдруг дурным голосом.

— А-о-а!..

На крюке под потолком, куда мать с отчимом подвешивали обычно зарезанную по осени свинью, чтобы в таз стекала кровь, виселотчим в одних кальсонах.