Книга Плейлист, страница 101 – Себастьян Фитцек

Эмилия покачала головой:

– Я никуда не поеду.

На тонких губах Либерштетт мелькнула ехидная улыбка.

– Разве я сказала, что у вас есть выбор? Я не могу оставить вас здесь.

– Потому что не хотите свидетеля, который сдаст вас полиции?

– Потому что я не хочу подвергать своих подопечных еще большей опасности из-за таких, как вы. Достаточно того, что из-за вас нам пришлось раньше времени переезжать во временный лагерь. Но я не позволю вам распространять ложь о нашей организации в прессе и социальных сетях.

Эмилия презрительно ухмыльнулась.

– Тогда вам придется меня убить, иначе вы никак не помешаете мне рано или поздно рассказать правду об «Амброзии».

– Возможно, не такая уж плохая идея, – ответила Либерштетт и щелкнула пальцами, после чего вошел Якоб. Видимо, он ждал под дверью.

Эмилия невольно закашлялась. Он словно вытеснил из комнаты последний глоток свежего воздуха, заменив его едким бензольным запахом. Его штанины были в черных пятнах, руки блестели, будто от масла. Видимо, в пылу он пролил на себя немного бензина. В его взгляде читались одновременно усталость и напряженный азарт. Руки оставались спокойными, но дыхание было тяжелым. Эмилия чувствовала себя так, словно стояла перед смертником – судя по поведению Якоба. И его запаху.

Было достаточно одной искры – и он превратился бы в живой факел, способный сжечь комнату и всех в ней.

Но помощнику Либерштетт даже не нужно было прибегать к таким варварским, саморазрушительным методам.

Убить ее было куда проще – с помощью пистолета, который Якоб держал в руке и теперь направил ей в голову.

– Стоять! – рявкнул он Табее, которая почему-то внезапно поднялась с кушетки и двинулась к нему.

Шаркая ногами и с пустыми, безжизненными глазами, она походила на зомби, хотя ее дебильная улыбка не вписывалась в образ. Она тихо напевала песню из плейлиста Фелины, в которой Эмилия узнала «Ein Monolog» Намики. Одна из немногих композиций, на которую она обратила внимание, поскольку сама была большой поклонницей этой певицы. Но теперь мелодия наполняла ее ужасом, потому что слова куплета будто пророчили ее судьбу.

– …Канистра керосина. Чиркни спичкой…

– Стоять, я сказал! – повторил Якоб. Его оружие теперь было направлено на Табею – та держала в руках зажигалку, которой Эмилия недавно зажигала ей сигарету. И она уже больше кричала, чем пела:

– И Рим горит, как никогда!

Спустя секунду начался настоящий ад.

Алина

– Это постепенно становится закономерностью? Везде, где вы появляетесь, остаются трупы.

Они находились в пятистах метрах от китайского магазина, а значит, за пределами опасной зоны, которую саперы оградили вокруг Инсбрукер-Плац.

Алина сидела, закрыв глаза, на ступеньке полицейского автобуса у открытой раздвижной двери.

Главный комиссар уголовной полиции Стоя навис над ней и гневно выговаривал:

– Вам повезло, что брат убитого пришел на пересменку на час раньше. Иначе бы вы до сих пор торчали внизу.

– Как умер Кин? – спросила она Стою, чье дыхание пахло слишком крепким кофе из участка.

До этого ей только сказали, что зрелище, которое предстало перед его братом в подвале у тайного входа на линию U10, было не из приятных.

– От удара ножом в спину, – неохотно сообщил полицейский.

Алина, дрожа, обхватила себя руками. Горло болело от крика в бетонных руинах; наверняка она еще и простудилась. От того, что она сидит здесь, на холоде, лучше, конечно, не станет, но ей хотелось чувствовать ветер на лице – хотя бы потому, что час назад она и представить себе не могла, что снова ощутит что-то, кроме последней, всепоглощающей боли.