Книга Страшная тайна, страница 145 – Алекс Марвуд

Я настолько сосредоточена на том, чтобы удержаться на ногах, что не замечаю, что в руинах кто-то есть. Сначала я вздрагиваю, потом понимаю, кто это.

Она лежит на изогнутой скамье, завернувшись в одеяло. Ее волосы распущены и спутанными прядями падают на усыпанный листьями пол. Она настолько неподвижна, что на какой-то ужасный момент я думаю, не умерла ли она. Я подумываю о том, чтобы тихонько отступить и убежать в безопасное место. Но нет. Надо быть выше всех этих чувств. Я прочищаю горло и говорю:

– Симона?

Она двигается аккуратно, как животное, выходящее из спячки. Поднимает голову и медленно поворачивает лицо, чтобы посмотреть на меня. Она плачет. Медленные густые слезы покрывают щеки, стекают ручейками по носу. Она смотрит на меня пустыми глазами, как будто не узнает; конечно, она ослеплена фонарем, но это еще не все. Она прошла путь от Эхо и Андромахи до первой миссис Рочестер. Вряд ли она вообще осознает, что я здесь.

Я хочу сбежать. Хочу бежать как можно быстрее. Найти кого-нибудь другого, чтобы разобраться с этим. Симона не имеет ко мне никакого отношения. Она была его выбором, его ошибкой. Я осторожно сажусь на скамейку, не торопясь, как будто она дикая кошка, которую я не хочу напугать.

– Ты в порядке? – спрашиваю я. – Я могу что-нибудь для тебя сделать?

Она не отвечает. Садится на скамейку, упирается пятками в ягодицы, обхватывает руками голени и смотрит, смотрит.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она в конце концов своим детским голоском.

– Я пытаюсь написать надгробную речь, и я подумала… У меня проблемы. Я подумала, может быть, если я выйду из дома…

– Да, – сказала она. – Какой разумный план.

О господи.

– Это красивый дом, – замечаю я в порядке эксперимента.

– Был, – отвечает она. – И будет снова. Как только мы вернем его себе, Эмма и я. Когда вы все закончите и уедете.

Я вздрагиваю. «Она неуравновешенна, Камилла. Не принимай это на свой счет. Она не знает, что говорит». Я не думала, что мой отец мог вызвать такое горе, но она совершенно не в себе.

– Я не могу сейчас там находиться, – продолжает Симона. – Из меня словно высосали всю жизнь.

– Ох, милая. Кажется, я понимаю.

– Нет, не понимаешь. – Ее голос твердеет. – Если бы понимала, тебя бы здесь не было.

– Ух ты, – говорю я. Не могу остановиться: слова вылетают изо рта раньше, чем я успеваю их обдумать. Но, боже, Симона, ты не же одна на свете. – Он был моим отцом.

Ее слезы высохли. Она вытирает опухшие глаза уголком одеяла и смотрит на меня как герцогиня на продавщицу.

– Да ладно, – говорит она. – Вы не любили его. Никто из вас его не любил. Я была единственной, кто любил его по-настоящему. И он любил меня.

Еще одно «ух ты» просится наружу, но я молчу, хотя мне много чего хочется сказать. Например: ты что, не заметила, как он умер, Симона? Разве это похоже на любовь?

– Он был лучшим, лучшим мужчиной, – продолжает она. – И никтоиз вас этого не видел. Я помню, как ты с ним разговаривала, Камилла, не думай, что я забыла. Он был сильным, храбрым и щедрым, он делал все для вас всех, но вы были способны только на насмешки.

«Молчи, Камилла, молчи».

– Мне жаль, что ты так считаешь, Симона, – говорю я. – Думаю, все было немного сложнее.

– Да не особо, – говорит она. – Бедный Шон. Я только рада, что в конце концов его любили так, как он того заслуживал.