Книга Куколка, страница 25 – Александр Лонс

Не обращая внимания на остальных присутствующих, я встал и ушел. На сегодня предполагалось еще одно дело, более интересное, а главное — более приятное.

Я пересек улицу, прогулялся до метро, сделал пересадку и выбрался прямо напротив Большого Гостиного Двора.

Старинная приятельница Маша была хорошо известна мировой художественной общественности по своему звонкому псевдониму — Мария Петроградская (Maria Petrogradskaya). Когда-то она начинала с петербургских дворов и улиц Петроградской стороны, и лишь потом перешла на картины постапокалиптической реальности. Пост-ап, как теперь говорят. Вообще-то так называют творческий стиль, несущий настроение пустынности, одиночества и ужаса в образах постаревшей и покинутой техники или зданий. В целом, не люблю пост-ап, какой-то вымученный и депрессивный жанр, но у Маши все обстояло иначе. Ее миры, хоть и основывались на покинутой цивилизации или разрушающихся зданиях, но густо заросли сочной красиво цветущей зеленью, на которой весело жили крупные красочные членистоногие,мясистые сухопутные моллюски в пестрых раковинах и яркие цветные грибы.

Мы посидели в кафе, потом спустились на Невский и долго куда-то шли. Тем для разговоров накопилось множество, а моя старая подруга, похоже, никуда не торопилась. Почему, интересно? Обычно у нее каждая минута на счету.

— Обожаю вечерний, особенно ночной город, — говорила Маша, не особо заботясь о моей реакции, — он мне больше по вкусу. Ночами можно работать за компьютером, читать, писать, сидеть в каком-нибудь заведении. Гулять в это время суток. Мир становится иным: темным, тихим и таинственным. Красивым. Ночью иной уровень бытия… да и пробки на дорогах отсутствуют.

Мы шли по уже вполне ночному Питеру. Она рассказывала, рассказывала, а я слушал, временами вставляя собственные реплики. Белые ночи еще не начались, но было еще относительно светло и почти тепло. Для Питера тепло.

— Смотри, — оживилась моя спутница. Как всегда экспансивная, Маша говорила, обильно размахивая руками. — Вот еще один.

Лев стоял у лестницы помпезного здания в стиле классицизма. Неподвижная лапа катала каменный мячик.

— По-моему, — рассеянно сказал я, — никто толком не знает, сколько всего скульптур, барельефов, масок и прочих изображений львов в Петербурге. Кто-то говорил, что больше тысячи, и наткнуться на них можно в самом неожиданном месте. В советские времена даже песенка такая была: девушка рассказывает, как парень объяснялся ей в любви, а львы при этом засмеялись, уличив его во лжи.

— Не слышала. А где эти смеющиеся львы? — спросила она, задумчиво глядя на вечернее небо. — Что за песня?

— Не здесь, это про тех, что у Дворцового моста, вон там. «Там, где волны сонные плескались, и играли в мячики гривастые львы».

— Ты у нас что, романтик? Никогда бы не подумала.

— Да ну еще, — смутился я. — Какой уж из меня романтик. Я у нас скорее старый конформист, циник и мизантроп. Еще и социофоб в придачу. Просто эти львы…

— На самом деле львы тут абсолютно ни при чем, — перебила она меня, — но то место, где нельзя лгать, действительно есть. Недалеко от тех львов. Оттого и легенда.

— Покажешь?

— А знаешь, давай. Только идем прямо сейчас! Пошли. Но потом… не пожалей потом.

Она так и не договорила, о чем я не должен жалеть. Мы достигли Дворцового моста, который вот-вот собирались разводитьи полиция уже готовилась перекрывать проход, перешли на ту сторону, вышли на Университетскую набережную, миновали Зоомузей, чуть не дойдя до всем известного знания Кунсткамеры свернули во двор, проникли через незапертые ворота и очутились в небольшом садике, окруженном домами. Моя спутница провела меня вглубь между старыми деревьями, и мы оказались на скромной площадке с круглым цветником в середине. Вокруг клумбы стояли какие-то серые страшноватые каменные изваяния похожие на индейских богов. Не то майя, не то ацтеков.