Книга Пионерский гамбит, страница 21 – Саша Фишер

Мамонов с гордо выпрямленной спиной прошагал к двери. Следом пристроились его верные прихлебалы. «Сын степей» уже в дверях бросил на меня угрюмый взгляд, несомненно обещающий тысячу неприятностей. Остальные пятеро, до этого сидевшие как мыши под веником, тоже по-быстрому выскочили из палаты. Остались только я и убедительный парень с невозмутимым голосом и импортными шмотками.

— Спасибо, но не стоило, — сказал я.

— Что именно? — парень повернулся ко мне.

— Заступаться, — ответил я.

— А почему вы решили, что я за вас заступаюсь, товарищ Крамской? — Верхолазов положил чемодан на кровать и щелкнул замками. — Драка — это нарушение не только правил лагеря, но и законов Советского Союза. Вмешаться и предотвратить — это мой долг. Кроме того, не в моих интересах, чтобы наша палата с первого же дня так подпортила бы себе репутацию.

Он говорил так гладко, что я даже не нашелся, что ответить. Просто стоял и разглядывал его, как экспонат в музее. Это кто же, интересно, такой? Сынок дипломатов, через два года в МГИМО, а потом каким-нибудь атташе в какую-нибудь Камбоджу? И дальше по карьерной лестнице? Или отпрыск партийного босса, уже примеривший на себя костюмчик члена политбюро?

— Понял, — сказал я и кивнул. — Но все равно спасибо. Драться я не люблю, хоть иногда и приходится.

— Нет такой проблемы, которую нельзя было бы решить переговорами, товарищ Крамской, — с тонкой ноткой превосходства заметил Верхолазов. — В нашем возрасте уже давно пора это знать.

И тут я понял, что этот парень нравится мне гораздо меньше, чем Мамонов. Даже захотелось ему врезать. Надо же, какой умный!

Но я на всякий случай захлопнул рот и принялся развязывать шнурок на своем рюкзаке. Надо же было изучить, что там у меня за личные вещи, чтобы потом не метаться судорожно в поисках каких-нибудькед.

Сверток с едой я отложил на потом, в конце концов вряд ли мама именно там спрятала пионерский галстук или, скажем, спортивные трусы.

Итак. Беглая инвентаризация показала, что у меня имеется парадная пионерская форма, спортивный костюм, синий с белыми лампасами и белой же молнией, умеренно использованный, явно не новый. Носки, сколько-то пар. Еще одни кеды, близнецы тех, которые на мне. Пижонские шорты из обрезанных выше колен джинсов. Вытертых до почти белого цвета. Что-то мне подсказывало, что когда-то их носила мама, а когда заносила до дыр и собралась выбрасывать, я, в смысле оригинальный Кирилл Крамской, выпросил их себе. Так, тут понятно — мыло в мыльнице, зубная щетка в чехле для зубной щетки и зубная паста «Клубничная». Мочалка и два побитых жизнью полотенца — чуть побольше, зеленое в махровую крапинку, и чуть поменьше, тоже махровое, один угол истерся до ремков. Ну, понятно. Не давать же сыну в лагерь новое-нулевое, все равно изнахратить или потеряет.

Так, а это что еще? Ага. Толстая тетрадка, наполовину исписанная. И пенал… Я потряс пластмассовый параллелепипед с выдвигающейся линейкой вместо крышки. Внутри явно карандаши и ручки. Ладно, потом разберемся, что там за тетрадка.

Шуршащая чуть ли не до визга курточка с капюшоном. На самом дне — вязаный свитер в сине-красный ромбик и шуршащая до визга ветровка с капюшоном веселенькой сиреневенькой расцветки. Тоже, похоже, перешитое из старого маминого плаща. Я отложил его в сторонку и понадеялся, что дождь будет идти не очень часто. И дело даже не в том, что в этом полупердончике я буду выглядеть как гламурная киса с каких-нибудь дальних Черемушек. Просто от звука этого материала меня передергивало, как будто кто-то пенопластом по стеклу водит.