Книга Князь Никто, страница 52 – Саша Фишер

Он снова открыл глаза. Только смотрел он теперь не на меня, а на порхающий над нами светящийся шарик. Глаза его стали удивленными. Губы сложились буквой «О».

— Ты не Ворона… Кто ты такой? — вдруг сказал он почти нормальным голосом. Предсмертное откровение?

— Точно, я не Ворона, — сказал я. — Только уже неважно, правда? А чья была библиотека-то?

— Брюса… — снова зашептал Кочерга. — Якова Брюса.

К концу фразу голос совсем пропал.

— Принести воды? — спросил я.

Но Кочерга уже не ответил. Он уставился куда-то мимо меня. Не в потолок, куда-то дальше, в те дали, которые недоступны живому взгляду. Рот его несколько раз открылся-закрылся.

Потом из взгляда его медленно утекла жизнь. Как будто фонарь внутри головы выключили. Только что были глаза — зеркало души, и вот уже просто пустые стекляшки. Я протянул руку и прикрыл веки. На одном глазу получилось, второй так и остался частично открытым. Шрам не позволил мне его закрыть.

— Да уж, весело тут у вас, — пробормотал я, поднимаясь.

И тут до меня наконец дошли его слова. Чья библиотека, он сказал? Якова Брюса?

Я метнулся обратно в большую комнату и поднял с пола черную книгу. Открыл на форзаце. Посмотрел наовальную печать, обрамленную лепестками.

Губы мои поневоле стали расплываться в довольной улыбке.

Я вспомнил, что такое важное мне сегодня снилось!

Мне снился разговор с Прошкой Брюсом. Я вроде бы и помнил его, и нет. Мы сидели в его лаборатории, которая до того, как он поселился в этом заброшенном поместье, была обычным амбаром. Большим амбаром, его еще финны построили. Прошка мне пытался объяснить гениально устроенную в этой квадратной деревянной коробке систему вентиляции, но я невнимательно слушал. Вдоль дощатых стен — длинный стол, уставленный колбами, ретортами, пробирками, чашами и прочим инвентарем из стекла и металла, который для непосвященного человека видится просто набором непонятных сосудов. В углу — пышущий жаром кирпичный корпус атанора, алхимической печи. У противоположной стены — книжный шкаф, сколоченный его же руками. Грубо, но надежно. Все полки, от пола до потолка, заняты книгами. Толстенными, в пару пудов весом, инкунабулами. Крошечными, с пловину ладони, с тончайшими страницами из рисовой бумаги, покрытыми причудливыми значками тайнописи. Обычными на вид, со стертыми прикосновением множества пальцев обложками. С тремя грубо пробитыми насквозь дырами, что означало, что добыл Прошка эти книги в хранилищах запрещенной литературы. Кроме книг на полках высились груды свитков из пергамента, бумаги и, кажется, даже из папируса.

Прошка не признавал слуг, никого не подпускал к своей святая святых. Ни наемных работников, ни поваров, ни уборщиков, ни горничных. Даже печь свою по кирпичику сам собрал. И пыль с многочисленных своих книжек и алхимической посуды сам стирал.

А в дальнем углу амбара — матрас, низкий столик и настольная лампа. Чтобы можно было даже спать, не отходя от рабочего места.

— …они просто не там ищут, — рассказывал Прошка, развалившись на простом деревянном стуле. Его манера удобно устраиваться в любом месте делала его похожим на кота. Эти животные тоже умеют разлечься на ребристой металлической поверхности, свесить безмятежно лапку и всем своим видом демонстрировать, что им удобно. Так и Прошка. Стул в прошлой жизни явно служил креслом для посетителей в какой-нибудь канцелярии, а мебель для бюрократических контор делают явно признанные пыточных дел мастера. Только Прошка как-то ухитрялся раскинуться на этом деревянном недоразумении так вольготно, что прямо-таки зависть брала. — Понимаешь, друг мой, припрятанныесокровища Якова Брюса пытаются найти все время. Из его дома и трех усадеб вывезли массу всяких диковин, книги, драгоценности и деньги. И им все кажется, что это не все. Что где-то хитрый чернокнижник припрятал самое главное. И вот уже и Глинки по кирпичику разобрали, и Сухареву башню разрушили, и в Пятую Гору хрен знает какую по счету экспедицию снаряжают, хотя там от всего поместья уже одна только кирпичная коробка осталась…