Книга Марк Антоний, страница 76 – Дария Беляева

Так вот, перед уходом он прогулялся со мной по нашему изуродованному зимой саду, по нему и гулять-то было нечего, но Цезарь настоял, что хочет его посмотреть.

— Знаменитый скульптурный сад Публия, — сказал Цезарь. Я растерялся. У Публия в саду было много скульптур, невнятные юноши и женщины,похожие на сирийских проституток, ха-ха. Но я никогда не считал, что наш сад какой-то особенный.

Мы шли, и я думал над тем, что Цезарь называет Публия по личному имени, словно они близкие друзья, и это приятно. Даже если при жизни Цезарь никогда не обращался к нему так.

— Антоний, — сказал он. — Я рад, что познакомился с тобой.

— Еще бы, — сказал я, улыбнувшись широко, но не показывая зубов, чтобы не показаться животным. Я продолжал следовать совету Публия, данному много лет назад, как следую ему и сейчас. Все, что я в жизни скрывал — это мои зубы. Всю жизнь я пытался спрятать именно это: я — животное. Но Цезарь все видел. И не считал пороком или недостатком.

Он вообще видел меня насквозь. Это у него были прозрачно-серые глаза, но прозрачен по-настоящему был я.

— Публий всегда очень хорошо о тебе отзывался, — сказал мне Цезарь. — Ты обаятельный, говорил он, и у тебя есть талант к слову. Не в том смысле, в каком он есть у Цицерона. Но то, что ты говоришь, способно достигать человеческой души.

— Правда? — сказал я. Мне тут же захотелось продемонстрировать ему свои умения, но ничего не приходило на ум. Так всегда и бывает, да, Луций?

— Правда, — сказал Цезарь легко, не обратив внимания на мою неловкость. — И это, если хочешь знать, куда более ценный дар. Люди действуют сердцем, через страсть, а не через разум. Во всяком случае, большинство людей. Я совершенно не умею говорить эмоционально, у меня получается фальшиво. Мои доводы — доводы разума, но без сердца для многих они — ничто.

Он так легко и обаятельно признавал свои недостатки, даже в этом умудряясь быть великолепным.

— Я не помню за собой такого, — сказал я. Это было не совсем правдой. Я всегда умел убедить родных и друзей практически в чем угодно. Может быть, не так хорошо все это работало с Гаем, но даже с ним я мог сладить при должном старании. Впрочем, Публий, наверное, имел в виду не это. Кто теперь знает, что имел в виду Публий?

Цезарь сказал:

— Помнит Публий.

А я никогда не думал о себе, как о человеке, подающем какие-нибудь надежды, кроме надежды, что он уйдет. Это причудливо сочеталось с тем, насколько великолепным Марком Антонием я был тогда и являюсь сейчас. Но "подающий надежды" — нет, не то. И в тот момент услышанное было мне очень приятно, как еще одно подтверждениелюбви отчима, и только ценнее оно становилось оттого, что получил я его после смерти Публия, страдая от тяжкой разлуки.

— Он, конечно, подмечал и некоторые твои недостатки, — продолжал Цезарь. — Но они по его мнению были не существенны по сравнению с присущей харизмой.

— Я думал, он не хотел, чтобы я как-то в чем-то участвовал, — пробормотал я. Язык будто отнялся, и мне стало стыдно, что я не могу оправдать слова Публия перед Цезарем. Но он ничего от меня и не ждал.

— И сейчас ты скажешь, — добавил я. — Что мне стоит куда-то пойти и что-то сделать, чтобы не пропал даром мой удивительный талант? Умно. Лестью меня можно подмазать на что угодно.

Цезарь тихонько засмеялся.