Книга Марк Антоний, страница 71 – Дария Беляева

Она будто с ума сошла, принялась кричать и царапаться, кинулась на пол, стала биться головой. Я поднял ее и удерживал, а она колотила меня по лицу, по шее, по макушке, совершенно не жалея.

Вы с Гаем тоже пытались ее удержать, но мать стала такой сильной. Вырвавшись, она выбежала на улицу, и тогда мы с вами увидели трех мертвых коров. Кто-то выпустил их из теплого хлева, и теперь они лежали во дворе. На них не было ран или чего-то подобного. Они просто были мертвы, словно их всех хватил удар. Рыжие коровы среди снега и грязи казались яркими, почти красными.

Мы смотрели на них, как громом пораженные. Мама на трупы коров не обратила внимания. Она и вчера не проснулась от того страшного стука. Пока мы смотрели на коров, пребывая в священном страхе, мама убежала.

И хрена бы мы, милый друг, нашли ее, если бы она не голосила так громко. Мы побежали за ней и нагнали ее, когда она уже была практически у дома Теренции, жены Цицерона.

Помнишь ли ты это ужасное зрелище? Мама плакала, и падала в мокрую грязь, и месила ее руками, будто тесто, пытаясь подняться. С кончиков ее распущенных волос стекала вода. Она причитала, и мы не понимали ее слов. Светлая шерстяная стола на ней стала почти черной.

Она вцепилась в калитку поместья Цицерона и завыла:

— Теренция, во имя Юноны, помоги мне!

Мы побежали за ней. Я почему-то рассуждал очень спокойно. Ну вот, подумал я, еще один позор на наши головы. Не страшно, в конце концов. Страшно другое, но о страшном лучше не думать.

В голове у меня все всплывала эта картинка: рыжие коровы на белом снегу среди черной грязи.

— Теренция! — кричала мама. — Это я, Юлия! Ты меня знаешь, Теренция! Ты знаешь меня, и ты выйдешь!

Наконец, мы с тобой подхватили ее, а Гай замахал привратнику Теренции, мол, все нормально.

Вдруг Теренция вышла на порог, в длинной нарядной столе темно-синего цвета, с платком на голове, она выгляделатакой царственной, но лицо у нее было бледное и напуганное.

Мама кричала и билась в наших руках.

— Пойдем, мама, — сказал я. — Пойдем.

Я взял ее на руки, и она завопила.

— Теренция, твой муж должен отдать мне тело моего мужа! Почему он не отдает мне тело моего мужа?!

Теренция прижала руку к полной груди.

— Ради Минервы, Юлия, мой муж не станет препятствовать родственникам в погребении! Я знаю это!

Мама у меня на руках вопила так, будто тело Публия уже сгнило в подвалах Мамертинской тюрьмы. А прошло ведь меньше суток. С чего она вообще взяла, что Цицерон не отдаст тела?

— Собирайся, — сказала Теренция дрожащим голосом. — И езжай в Рим. Там тебе отдадут тело твоего мужа!

Она ужасалась, но в то же время я видел тайный восторг. Не злорадный, нет, просто восторг человека, который видит нечто невероятное: благочестивую и славную Юлию, извалявшуюся в грязи, вопящую нечто сумасшедшее и вырывающуюся у сына из рук.

О, думаю ей было что обсудить с другими именитыми матронами. Мне хотелось плюнуть ей в лицо: политически подкованная сучка, она наверняка все знала, и, может, на что-то повлияла.

Но вместо этого я просто перехватил нашу бедную маму поудобнее и понес домой.

Теперь, думаю, ты лучше понимаешь, почему мама тогда так сошла с ума. Груз вины непомерен, он тяжелее груза горя, а вместе они придавливают человека к земле как ничто другое.

А я люблю тебя, и я скучаю. Я не отказался бы от того, чтобы увидеть тебя и злым духом. Даже мертвый, ты очень желанный гость в моем доме.