Книга Марк Антоний, страница 67 – Дария Беляева

Ты считал меня трусом? Ты ведь кричал, что хочешь туда, поедешь туда, любой ценой, и неважно, что будет. Ты кричал, а я тебя держал, и я даже дал тебе по морде, а мама плакала, а Гай качался на стуле.

Я рявкнул:

— Никто никуда не поедет!

Ты считал меня трусом, скажи мне честно, милый друг? Я правда готов был умереть в любую секунду.

Но я знал, что во всем этом просто нет смысла. Сделанное, сделано. И точка.

Дорогой мой, звучит как великолепная отмазка, правда? Но я клянусь тебе, мое сердце было исполнено злобы и желания мести, которое я, когда час пришел, осуществил безо всякой жалости.

Но в тот момент я повел себя не как я, не со свойственной мне горячностью. Я, дорогой мой, повел себя как Публий. Не знаю, как это вышло.

Я повел себя так, как он бы хотел и, более того, на моем месте Публий поступил бы именно так — вот что важно. Единственный способ не подвести его был такой: стать им.

Ты мне, наверное, не поверишь, но тогда мне на секунду показалось, что я одержим им, словно неким духом. Между нами была длинная и невидимая нить, дернув за которую, я мог почувствовать, чего он хочет от меня.

И в этот момент я подумал: да, он отец мне.

Я повел себя по-взрослому, и, хотя мы долго ругались, мне удалось всех вас успокоить.

Теперь мы все сидели у телевизора и ждали новостей.

О боги, в тот день разразился страшный зимний дождь со снегом, и незанесенная стерня полей, которая не давала мне покоя, наконец, нашла оказалась укрыта.

— Как холодно, — говорила мама. — Хотя затопили так жарко.

И правда, я тоже чувствовал этот холод.

Самые тяжелые минуты были те, в которые никаких новостей не было. Слава Геркулесу,что таких минут было немного. То и дело что-то сообщали: то нашли склад оружия заговорщиков, то выяснили их планы по поводу убийства Цицерона, где, как и когда оно должно было совершиться, то нашли какие-то новые неоспоримые доказательства, очередных свидетелей.

— Один из заговорщиков, — вещал диктор, и камера брала крупным планом храм Конкордии. — Согласился выдать планы своих сообщников в обмен на личную неприкосновенность.

Почему-то я был уверен, что это не Публий. Странно, почему это? Поступок весьма в его стиле. Думаю, все дело в той невидимой связи, которая наладилась между нами. Совершенно мистическая вещь, учитывая, что нас не связывает кровь.

Сначала шел снег, потом его сменил дождь, да такой сильный, что новым Девкалиону и Пирре пора было подыскать себе гору повыше. Потом ливень угас, и снова повалил снег. Хлопья его таяли в глубоких лужах. Когда не показывали новости, я не мог усидеть на месте и выходил на порог, подышать воздухом. Все было черным и белым, таким контрастным.

Я возвращался, и все становилось еще чернее и еще белее — черные-черные заговорщики и белый-белый Цицерон в красивом плаще спасает Рим.

Так прошли сначала одни сутки, а потом вторые. Заговорщиков схватили утром третьего декабря, а пятого началось заседание, на котором собирались определить меру пресечения.

Сколько мы спали? Я, может, час два. Ты и мама и того меньше. А Гай не спал вовсе — под глазами его залегли такие темные тени, что казалось, будто по черноте они могут сравниться с грязью за порогом. Лицо же его стало белым, как снег.

Гай, наша Луна, в какой-то мере всегда оставался для меня загадкой. Не удивлюсь, если он переживал все происходившее еще тяжелее нас.